Сфумато

Год издания: 2019

Кол-во страниц: 192

Переплёт: Твердый

ISBN: 978-5-8159-1562-6

Серия : Русская литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 400Р
Внимание! Доступен только самовывоз!

    «Антиутопия, также дистопия (Dystopia букв. “плохое место” от греч. δυσ «отрицание» + греч. τόπος “место”) и какотопия (Kakotopia от греч. κακός “плохой”) — сообщество или общество, представляющееся нежелательным, отталкивающим или пугающим. Для антиутопий характерны дегуманизация, тоталитарная система правления, экологические катастрофы и другие явления, связанные с упадком общества» («Википедия»).

      Страна меняется неизбежно, быстро, акторы изменений суетливы и нерасчетливы. За этим наблюдают те, кто спокоен. Пока наблюдают. Горизонт их планирования далек. Ни первые, ни вторые – не хорошие и не плохие. Все хотят остаться в живых. Все хотят сохранить то, что имеют. И тяжелее всех будет тем, кто хочет сохранить много.

Алексей Федяров

        Плохое место. Проклятое место. Здесь живут призраки прошлого, и порой они живее всех живых. Очертания будущего размыты, и мы идем, крепко держа за костлявую руку скелет из нашего общего шкафа.

     Эта книга — секретный генеральный план развития страны, случайно попавший в руки автора.

     Готовьтесь.

Ольга Романова

Почитать Развернуть Свернуть

Сфумáто — итал. sfumato — затушёванный,
буквально — исчезающий как дым.

Часть 1

2032

Пролог

Школа стоит в парке. Если обойти здание или пройти сквозь него, через широкий холл первого этажа, попадаешь на пригорок — спуск к реке. Лестница, что ведёт к воде, массивная, мраморная, она расширяется книзу, и последняя ступень приводит на небольшую террасу. Мрамор верхних ступеней чёрен, но чем ниже, тем светлее он становится. Терраса белоснежна.

— Это важно — видеть цвет ступеней, — говорит учитель, когда ведёт своих избранных к реке, — чем выше ты поднимаешься, тем темнее твой путь.

Поздняя осень, солнечно, изморозь лежит резким контрастом на верхних чёрных ступенях и легко искрится ниже, на белых. В парке ярко от света, который падает сверху и отражается от инея на траве.

Из школы выходят юноши, их четверо, и три девушки. С ними мужчина, ему много лет, но никто не знает сколько. Занятия закончились, и пришло время дышать у воды.

— Скажи, — спрашивает он у одного из учеников, — что ты запомнил о населении кластера «ЗФИ»?

— Население — сорок семь тысяч человек, заселено пять островов архипелага: Хейс, Солсбери, Грэм-Белл, Земля Александры, Земля Георга, — отвечает высокий худой юноша.

Светлые глаза его полуприкрыты, он смотрит на учителя, лицо не выражает ничего, и невозможно понять, улыбается ли он вообще когда-нибудь.

— Хорошо, — отвечает учитель и кутается в длинный тёмный плащ, словно ему зябко от этого взгляда или от воздуха, что ближе к воде начинает холодить особенной, влажной стужей осенней реки.

Снизу школа кажется совсем небольшой, черепица на её крыше, что немного ниже верхушек деревьев вокруг, тоже блестит инеем.

— Дышите, — говорит учитель, — воздух холоден, он меняется каждый день. Но это ваш воздух.

Ученики молчат.

От воды поднимается пар, его струйки почти не видны, это не туман, это замерзающая влага, а вечером, если замереть, можно будет услышать, как на поверхности воды потрескивают, зарождаясь, кристаллы льда.

— Скажите, учитель, — вдруг тихо говорит ученик, — а почему в кластере «ЗФИ» так много людей?

— Много? — переспрашивает учитель, и поперёк его лба возникают две морщины.

Возникают и тут же сглаживаются.

— Даже если не считать родившихся там, мне кажется, что это много, — рассеянно проговаривает ученик, уже не спрашивая. Он понимает, что ответ должен будет найти сам.

Учитель думает. Смотрит на избранного.

— Немного. Или много. Подумай, верные ли это категории для тех, кто идёт вверх по чёрно-белой лестнице?

Солнечный луч делает морозное дыхание видимым и раскрашивает его в цвета радуги.

— Да, если ты ещё различаешь цвета ступеней, — отвечает вдруг ученик.

 

Глава 1

Кластер «ЗФИ»

 

Окон в доме два, они маленькие, большие здесь ни к чему, света всегда мало, потому что мало солнца. Нужно тепло, а его легче беречь, когда окна именно такие или их нет вовсе. Некоторые так и делают — заколачивают одно или оба окна. Но холод остаётся всегда. С этим надо просто научиться жить.

— В это время в лесу на деревьях уже есть листья. Они быстро растут, очень быстро, и скоро лес становится зелёным. Оживает всё — деревья, трава, звери, птицы, пчёлы и мухи. В июне в лесу не бывает тихо. Все живут — поют, трещат, шумят, играют, выбирают себе пары и выводят потомство.

Мужчина говорит тихо, кутаясь в потёртый полушубок из оленьей шкуры. Его слушает мальчик, который лежит на кровати. Их двое в небольшом домике.

Кровать застелена, постельное белье застиранное, но чистое.

За окном шумит ветер. Ему подвывает небольшая металлическая печь.

— А что самое красивое в лесу?

Мужчина задумывается.

— Сейчас в лесу красиво всё. А осенью — рябина. Когда листьев уже почти нет, а те, что остались на деревьях, — совсем жёлтые и скоро тоже опадут, ягоды рябины становятся красными. Они очень красивые, эти ягоды, особенно когда выпадает первый снег.

— Они вкусные?

— Кислые, — улыбается мужчина, — им нужно немного подмёрзнуть, тогда они становятся сладкими.

— Здесь рябина была бы сладкой всегда, — говорит сквозь сон мальчик.

— Спи, Станислав, — отвечает мужчина и под­нимается.

Он подходит к печке и подкладывает в топку угольный брикет.

Угля мало. Завтра надо по работе в управу, заодно придётся попросить. Настроение от этого портится, просить всегда очень унизительно, но делать нечего, лето выдалось холодным.

Мужчина выходит на улицу. Сыро. Ветер. Ночью летом здесь светло, и к этому сложно привыкнуть.

— Так будет только первые годы, — шутила Лена, его Лена, лучшая из женщин этого мира.

— А сколько их будет, первых? — спросил он однажды.

— Пока мы не видим, когда будет последний, каждый год будет первым, — ответила она тогда. И добавила: — А мы пока ничего не видим, Толя.

Их забрали в 2024 году, спустя тринадцать месяцев после Конвенции.

Приговор, бэкграунд уровня «экстра» с выселением в кластер «ЗФИ», конвенциональная комиссия вынесла через неделю.

«ЗФИ» — Земля Франца Иосифа. Самый северный кластер. Здесь главные распространители чуждых ценностей — те, кто был недоволен всем до и быстро разочаровался новым порядком после Конвенции.

Анатолий и не мог быть причислен к другим — писатель, автор романа «Вечный обман оттепели» и профессор ныне запрещённого университета. У Лены тоже не было вариантов — журналист издания, которое уничтожали во все времена.

Главного редактора этого журнала приговорили чуть позже. Живёт она в соседнем домике. Живёт — и это хорошо.

Лена ехала этапом беременной и родила Стаса уже здесь.

Управа в центре архипелага, на острове Солсбери. Это удобно, потому что он совсем рядом с островом Хейса, где сейчас живёт Анатолий с сыном.

Островов в кластере «ЗФИ» много, но даже при СССР здесь не было ничего, кроме военного аэродрома и научных станций. Сейчас здесь живут люди. Управу поставили на острове Солсбери, там ледники и крутые скалистые холмы, что торчат обрубленными шпилями. Это по-своему красиво, но никто не ездит туда смотреть на пейзаж, на Солсбери у всех есть дела поважнее.

Сейчас, в июне, в управу надо добираться через пролив на моторной лодке.

Из соседнего домика выходит пожилая женщина. Ей тоже зябко, она вышла покурить.

— Вам опять не спится, Анатолий? — говорит она негромко.

— А вы всё не можете привыкнуть курить в доме, Виктория Марковна?

— Нет, это невозможно.

— Я завтра в управу. Вам ничего не надо там?

— Нет, дорогой мой сосед. Присмотреть за Станиславом?

— Да, буду признателен. Он зайдёт к вам после уроков.

Анатолий молчит. Солнце светит, но этот свет холоден.

— Как же мы так ошиблись, Виктория Марковна? — спрашивает он.

Он иногда задаёт ей этот вопрос. И знает ответ.

— Об этом думать поздно. Обратной дороги у нас нет. Ни у кого нет.

— Почему мы остались одни?

— Мы и были одни.

Этот ответ он тоже знает.

— Доброй ночи, Виктория Марковна.

— Доброй ночи, Анатолий.

Он заходит в дом, тихо притворяя дверь, сын уже спит. Идет к комоду и берёт с него фотографию в рамочке. На ней красивая женщина, ей чуть за тридцать. Она в синем платье, улыбается и смотрит на рыжую белку на стволе сосны. Рука Лены протянута к белке, на раскрытой ладони лежит ломтик мандарина. Ей было интересно, возьмёт белка мандарин или нет.

Москва, Нескучный сад, они любили гулять там. Лена, его любимая девочка, мама их Станислава.

Цвета на фотографии поблёкли, платье уже не синее, белка стала серой, а мандарина и раньше почти не было видно. Но Анатолий помнит всё в деталях.

Белка не взяла тогда мандарин и убежала.

Когда Стасу было почти два года, они возвращались через пролив с Солсбери на свой остров. Анатолий был ещё неопытен на воде и не заметил притопленной льдины, её почти не было видно. Удар был несильный, лодка не пострадала, но Лена со Стасом выпали за борт. Он их вытащил, сразу вытянул из ледяной воды и быстро привёз на берег, а потом они добежали домой, где он растопил печь и растирал их самогоном, что берегли к важному случаю, и случай оказался действительно важный, важнее некуда.

Стас не заболел тогда.

А у Лены началась лихорадка, она горела три дня, три ночи и ушла под утро.

Они даже не поговорили напоследок, она не приходила в сознание свои последние сутки.

Но он знал, что она скажет. Выжить и вывезти отсюда сына.

Хоронил он её на островном кладбище, где уже набралось несколько десятков могил. Первые годы в этом климате самые тяжёлые. Могилу выбил в скалистой промёрзшей земле глубокую, чтобы не разрыли медведи. Поставил камень. Попросил работавшего на расчистке советского аэродрома бывшего художника-карикатуриста сделать надпись — тот не отказал и в выходные выбил на камне даты рождения и смерти, фамилию, имя и отчество.

Анатолий приходил туда часто, смотрел на камень, на изученные до каждого штриха буквы: Соколовская Елена Сергеевна. Его поздняя любовь, она младше него почти на пятнадцать лет. Была младше.

На «р» рука художника дрогнула, он, видимо, замёрз, и хвостик у буквы получился немного наискось. Это было странно — читать свою фамилию на могильном камне. Мысль, что рядом будет и его камень, сначала была слабой, её было легко прогнать, вера, что всё закончится, держала на поверхности.

Но камней становилось больше, а людей на островах меньше не становилось, хотя женщины почти не рожали. Людей продолжали везти.

Сейчас Анатолий Соколовский, бывший писатель и бывший профессор, почти не сомневается — он тоже ляжет на островном кладбище. Почти — потому что никто ещё не уехал отсюда, но он знает, что всегда бывает кто-то первый.

Он подходит к сыну, трогает его голову. Жара нет. Он всегда так делает теперь, уже почти семь лет это его ночной ритуал. Пора спать.

Рецензии Развернуть Свернуть

Анна Берсенева, "Жизнь через 20 лет в новой антиутопии: в Москве не останется дажЕ Кремля"

"Новые Известия", 25 сентября 2019

"Название этого романа может показаться странным, ведь sfumato - затушёванный, буквально «исчезающий как дым» - означает в живописи смягчение очертаний фигур и предметов, которое позволяет передать окутывающий их воздух, а здесь описаны жесткие социальные конструкции. Но только невнимательному взгляду может показаться, что все ограничивается глобальной социальностью, на самом же деле ткань романа пронизана человеческими отношениями и краткими, а оттого ослепительными метафизическими вспышками: «Люди - как та жрущая и размножающаяся протоплазма, как тот сор, из которого, не ведая стыда... Люди рождают разное. <...> И то и другое выросло из исконного, из того, что никогда не было ни Савлом, гонящим Господа, ни светом, сбившим его с коня».

И на всех этих людей, не забывайте, найдется свой подход у властителей настоящего и планировщиков будущего. Вода камень точит, усмехается один из них. Я не камень - я вода, отвечает ему другой, объясняя, почему его нельзя обмануть. Вот на том, что только такие уцелеют во всеохватывающем пространстве насилия и лжи, как раз и держится механизм и мрак этой антиутопии".

 

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: