Создатель ангелов

Год издания: 2010

Кол-во страниц: 368

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0989-2

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 280Р

Стефан Брейс (р. 1969) — известный бельгийский писатель, лауреат многочисленных литературных премий, в том числе «За лучшую прозу» Королевской академии нидерландского языка и литературы (2006) и «Лучшее литературное произведение» (2007).
    
Роман «Создатель ангелов» принес молодому автору ошеломляющий успех, книга покорила весь мир — от Америки до Франции, от Израиля до Венгрии. Только в Бельгии и Нидерландах продано более 120 000 экземпляров.

Образ Виктора Хоппе — одинокого мальчика из монастырского приюта, перспективного молодого ученого, одержимого генетика, уничтожающего все препятствия на пути к своей безумной цели, — внушает не только ужас, но и уважение. Истинные границы науки, соотношение добра и зла в нашем мире, сила и слабость религии — вот вечные темы, получившие неожиданное и парадоксальное развитие в интригующем романе Стефана Брейса.

 

 

Stefan Brijs
DE ENGELENMAKER

перевод с нидерландского И.Трофимовой и В.Тренина

Почитать Развернуть Свернуть

ЧАСТЬ I
Глава 1

Некоторые жители Вольфхайма до сих пор уверяют, что сначала услышали плач троих младенцев с заднего сиденья машины и только потом шум мотора такси, въезжавшего в деревню. Когда такси остановилось перед старым домом доктора на Наполеонштрассе, 1, женщины перестали мести тротуар, мужчины вышли из кафе «Терминус» прямо со стаканами, девочки, игравшие в классики, замерли,
а долговязый Мейкерс дал обвести себя глухому от рождения Гюнтеру Веберу, который и забил гол сыну булочника Сеппе, тоже засмотревшемуся на автомобиль. Это произошло 13 октября 1984 года. Был субботний день. Часы на колокольне пробили три раза.
Из машины вышел человек, и все сразу же обратили внимание на его огненно-рыжие волосы и бороду.
Набожная Бернадетта Либкнехт торопливо перекрестилась, а несколькими домами дальше старенькая Жюльетта Блеро закрыла рукой рот и прошептала:
— Боже мой, вылитый отец.
О возвращении доктора Хоппе жители маленькой бельгийской деревушки, расположенной недалеко от пересечения границ трех стран и зажатой между нидерландским Фаалсом и немецким Ахеном, узнали три месяца назад. Тощий служащий конторы нотариуса Ренара из Эйпена, снимая висевшую перед заброшенным домом пожелтевшую табличку с надписью «Сдается», рассказал жившей напротив Ирме Нюссбаум, что герр доктор собирается вернуться в Вольфхайм. Дальнейшими подробностями он не располагал, не мог даже назвать даты приезда.

Для жителей деревушки было загадкой, почему Виктор Хоппе возвращается в Вольфхайм после двадцати лет отсутствия. Последнее, что о нем слышали: он работает
в Бонне врачом, но и этой информации было уже несколько лет. Его приезду в деревню придумывали разные объяснения. Одни считали, что он потерял работу, другие приписывали его возвращение большим долгам, Флорент Кёйнинг с Альбертштрассе считал, что Виктор Хоппе приехал только для того, чтобы привести свой дом в порядок и потом продать его, а Ирма Нюссбаум предполагала, что доктор, возможно, завел семью и хотел сбежать от городской суеты. Таким образом, она оказалась ближе всех
к правде, хотя впоследствии охотно признавала, что и для нее стало шоком, когда доктор Хоппе оказался отцом уродливых тройняшек, которым к тому же было всего две недели от роду.
Это неприятное открытие в первый же день сделал Длинный Мейкерс. Когда водитель такси вышел помочь Виктору Хоппе открыть заржавевшие ворота, Мейкерс, привлеченный непрекращающимся плачем, подкрался к машине и заглянул внутрь. То, что он увидел на заднем сиденье, потрясло его до такой степени, что он хлопнулся в обморок, не сходя с места, и сразу же стал первым пациентом доктора Хоппе, который несколькими пощечинами привел тщедушного парня в сознание. Длинный Мейкерс заморгал и открыл глаза, потом перевел взгляд с доктора на машину, вскочил на ноги и, не оглядываясь, бросился
к приятелям. Все еще пошатываясь, он оперся одной рукой о широкие плечи своего одноклассника Роберта Шевалье — они оба учились в четвертом классе, — а другую руку положил на плечо Юлиуса Розенбоома, который был на три года моложе и на две головы ниже него.
— Ну, и что ты там увидел, длинный? — спросил его сын булочника Сеппе, который стоял наискосок от своих товарищей с кожаным футбольным мячом под мышкой
и говорил, повернув голову к глухому Гюнтеру Веберу, чтобы тот мог читать по губам.
— Они... — начал Длинный Мейкерс, но продолжить не смог и снова побледнел.
— Не придуривайся, — сказал Роберт Шевалье и толкнул Мейкерса плечом. — Что за «они»? Там что, несколько детей?
— Трое. Их там трое, — ответил Длинный Мейкерс
и поднял три таких же тощих, как он сам, пальца.
— Тви де-во-фки? — спросил Гюнтер с сальной ухмылкой, увидев три поднятых пальца.
— Этого я не разобрал, — сказал Длинный Мейкерс. — Но вот что я точно видел, — он наклонился, бросил взгляд в ту сторону, где доктор Хоппе и водитель такси открывали двустворчатые ворота, и поманил своих товарищей поближе. — У них головы... — начал он медленно, — головы расколоты! — И, вытянув правую руку, быстро провел линию ото лба вдоль носа к подбородку. — Хрясь!
Гюнтер и Сеппе в ужасе на шаг отступили, а Роберт
и Юлиус продолжали смотреть на узкую голову Длинного Мейкерса, как будто она тоже могла в любую минуту расколоться пополам.
— Клянусь. Прямо до горла все видно. И даже — честное слово! — мозги выглядывают.
— Фто? — не понял Гюнтер.
— Мо-зги, — повторил Длинный Мейкерс и постучал пальцем по лбу глухого Гюнтера.
— Фу-у, — вырвалось у того.
— И как они выглядят? — спросил Роберт.
— Как грецкий орех. Только намного больше. И скользкие.
— Жуть, — пробормотал Юлиус, почувствовав, как мурашки пробежали у него по коже.
— Если бы окно было открыто, — лихо продолжил Мейкерс и вытянул вперед руку, — я бы мог вот так их схватить.
Мальчишки, раскрыв рты, следили за его рукой, которая прямо у них на глазах превращалась в когтистую лапу. Но тут же прежняя рука показала на что-то, и взгляды мальчиков переместились на такси, все еще стоящее метрах
в тридцати. Виктор Хоппе как раз открывал заднюю дверцу. Доктор наполовину исчез в машине и через мгновенье вновь появился с большой темно-синей дорожной колыбелькой, из которой все еще доносился непрерывный плач. Держа колыбельку за ручки, он прошел в дом по садовой дорожке. За ним по пятам следовал водитель такси, волочивший два больших чемодана. Минуты через три, в то время как на площади и вокруг нее продолжали жужжать голоса, водитель вышел из дома, закрыл за собой дверь и с явным облегчением поспешил к машине, чтобы поскорее уехать.
В тот же день Жак Мейкерс ораторствовал в кафе «Терминус» — он подробно описывал, что видел его сын, и не боялся при этом лишний раз что-нибудь приукрасить. Пожилые обитатели деревни обратились в слух и даже припомнили, что у самого Виктора Хоппе не все в порядке было с лицом.
— Заячья губа, — пояснил Отто Лельё.
— Как у его отца, — добавил Эрнст Либкнехт. — Да они с отцом похожи друг на друга как две капли воды.
— Из ржавого крана, — засмеялся Вилфред Нюссбаум. — Ты видел, какие у него волосы? А борода? Рыжая, как...
— Как волосы у дьявола! — вдруг воскликнул слепой на один глаз Йозеф Циммерман, после чего в кафе стало очень тихо.
Все взгляды устремились на старика, который предупреждающе поднял палец и снова провозгласил своим полупьяным голосом:
— И он привез с собой ангелов мести! Разуйте глаза, они не упустят свой шанс!
Его слова как будто высвободили что-то, потому что сразу закипели страсти и все стали рассказывать истории, которые выставляли доктора в самом неприглядном свете. У каждого из присутствующих было что рассказать о докторе или его родителях, и чем дальше дело шло к ночи, тем больше говорили о том, что знали только понаслышке, но никто не подвергал эти рассказы сомнению.
— Да он вырос в сумасшедшем доме!
— Это у него от матери. Она и умерла-то в безумии.
— Его еще пастор Кайзергрубер крестил. Мальчишка орал благим матом.
— Отец его, кажется... ну сами знаете... того... на дереве рядом с домом.
— А сын даже на похороны не пришел.
— С тех пор его никто и не видел.
— Дом этот снимали всего один раз. И через три недели жильцы съехали.
— Привидения. Так сказали. Постоянно какой-то стук.    
Всю следующую неделю доктор Хоппе наведывался
в деревню как по часам. В понедельник, среду и пятницу, ровно в половине одиннадцатого утра, он проделывал маршрут от банка на Галмайштрассе через почту на Ахенштрассе к бакалейной лавке Марты Боллен напротив деревенской площади. Твердой походкой, слегка нагнув голову вперед, он спешил от одного места к другому, как будто знал, что за ним наблюдают, и стремился как можно быстрее вернуться домой. Этим он, однако, еще больше привлекал к себе внимание, и те, кто еще издали замечал его, сходили с тротуара и с противоположной стороны улицы провожали взглядом до тех пор, пока он не исчезал из виду.
И Марта Боллен, и банковский служащий Луи Дени,
и почтовый чиновник Артюр Буланже в один голос говорили, что доктор Хоппе — человек немногословный. Он казался чрезвычайно застенчивым, но, тем не менее, всегда был вежлив. «Guten Tag», «Danke schn», «Auf Wiedersehen» постоянно звучало из его уст, и каждый раз был слышен дефект речи.
— Он проглатывает некоторые звуки, — говорил Луи Дени.
— Он сильно гнусавит, — добавляла Марта, — да еще объясняет всегда таким скучным тоном. И когда что-то говорит, то никогда на меня не смотрит.
На часто задаваемый вопрос, что же доктор покупает, она всегда давала один и тот же ответ: «Самые обычные вещи. Пеленки, детское питание, молоко, смесь, стиральный порошок, зубную пасту и все такое».     
Потом перегибалась через прилавок и, прикрыв рот, шепотом продолжала:
— И каждый раз он покупает две кассеты для своего «полароида». Где это видано, чтобы таких детей столько фотографировали?
Ее покупатели чаще всего смотрели с полным недоумением, и она пользовалась возможностью подозвать их еще ближе. Таким тоном, как будто речь шла об ужасном преступлении, она заканчивала:
— И он всегда расплачивается банкнотами по тысяче франков.
О происхождении этих банкнот мог рассказать Луи Дени: доктор время от времени приходил менять немецкие марки на бельгийские франки. Счёта в банке он, однако, не открывал. Должно быть, все эти деньги он хранил где-то дома.
Так как доктор Хоппе не прикладывал никаких усилий, чтобы привлечь пациентов, и даже не повесил на воротах табличку с часами приема, жители деревни решили, что он пока живет за счет сбережений, нажитых неизвестно как за предыдущие годы.
Тем не менее, судя по всему, он все-таки намеревался
в один прекрасный день открыть в деревне врачебную практику, потому что за эти первые недели перед его домом по крайней мере три раза останавливался грузовик из Германии, привозивший медицинскую аппаратуру. Ирма Нюссбаум из дома напротив, спрятавшись за занавеску на кухне, каждый раз записывала номер машины и время приезда и делала пометки о доставленном грузе. Некоторые вещи она узнавала сразу же — стол для осмотра больных, большие весы, штатив для капельницы, — но большинство гладких деревянных ящиков скрывали свое содержимое, поэтому
в воображении она наполняла их мониторами, микроскопами, зеркалами, мензурками и пробирками. После приезда каждого грузовика она предоставляла женщинам в деревне подробный отчет, а когда однажды холодным январским утром Ирма Нюссбаум увидела, как ее сосед в белом медицинском халате и со стетоскопом на шее достает из почтового ящика письма, а затем долго всматривается в глубь улицы, она объявила, что доктор Хоппе официально открыл практику и с нетерпением ждет первых пациентов.
У некоторых наиболее смелых обитателей деревни даже проскальзывала мысль сходить как-нибудь к доктору на консультацию, хотя бы только для того, чтобы, пусть
и мельком, взглянуть на его детей. За эти недели их так никто и не видел, поэтому существование младенцев постепенно оказалось окутано тайной большей, чем тайна Святой Троицы. На проповеди в первую же воскресную мессу пастор Кайзергрубер, который уже сорок лет служил в этом приходе, нагнал страху на последних сомневающихся.
— Будьте бдительны, братья во Христе! — провозгласил он с кафедры, подняв палец. — Будьте бдительны, ибо великий дракон уже рыщет! Древний змий, имя которому дьявол и сатана, пришел прельстить весь мир. Он уже послан на землю, говорю я вам, и с ним его ангелы.
После этого деревенский пастырь сделал короткую паузу, во время которой окинул взглядом более двух сотен прихожан, а потом, указывая на первый ряд скамеек, где смирно сидели деревенские мальчишки в своих лучших костюмах и с приглаженными вихрами, еще больше возвысил голос:
– Будьте бдительны и зорки! Дьявол, враг человеческий, рыщет вокруг, как рыкающий лев, и ищет, кого бы поглотить.
И все присутствовавшие увидели, как его дрожащий указательный палец остановился на Длинном Мейкерсе, который побледнел и после этого несколько дней не появлялся на деревенской площади.
Глава 2

Ни одно из напророченных несчастий не обрушилось на Вольфхайм. Смерти, катастрофы, соседские склоки, кражи и другие невзгоды обходили деревню стороной
в течение нескольких месяцев со дня приезда доктора Хоппе. Более того, впервые за много лет зима выдалась мягкой, да и весна была теплее, чем обычно, так что уже в конце апреля сирень у часовни Девы Марии стояла в цвету,
и многие жители посчитали это хорошим знаком.
Все это время доктор Хоппе придерживался своего распорядка и три раза в неделю выходил из дома. Детей он
с собой никогда не брал. Их никто не видел ни издали
в окнах дома, ни тем более в саду, хотя некоторые деревенские жители регулярно заглядывали туда через живую изгородь из боярышника. Кто-то даже начал сомневаться, не выдумал ли все это Длинный Мейкерс, и все чаще высказывалась осторожная мысль, что, возможно, стоит поддержать доктора. Но никто не осмеливался взять на себя инициативу, и только спустя семь месяцев после возвращения доктора, в один из майских дней 1985 года, первый житель деревни обратился к нему за помощью, хотя и не совсем по своей воле.
В то воскресенье, около полудня, в доме номер шестнадцать на Галмайштрассе страдающий астмой мальчик Георг Байер достал из кармана штанишек ярко-оранжевый переливающийся стеклянный шарик, который он за два дня до этого нашел на детской площадке. Малыш сначала лизнул его, а потом, пока отец переворачивал страницу воскресной газеты Das Sontagsblatt, а мать на кухне ставила на огонь кастрюлю с картошкой, засунул шарик поглубже
в рот. Он стал перекатывать шарик языком, словно волшебный леденец, слева направо, вперед и... Шарик сам собой проскользнул в горло и застрял в дыхательных путях. И как Георг ни старался, выкашлять его никак не получалось. Отец тоже предпринял несколько безуспешных попыток извлечь шарик — сначала хлопал сына по спине, потом попробовал выудить шарик из горла двумя пальцами — и потом, уже в отчаянии, решил бежать за помощью к доктору Хоппе, пусть за это ему, возможно,
и придется продавать доктору свою душу.
Не прошло и двух минут, как машина Вернера и Розетты Байер затормозила у дома доктора. Вернер выхватил сына из рук жены и с криком «Герр доктор! Герр доктор! Пожалуйста! Помогите! Помогите!» бросился к воротам.
В домах поблизости тут же раздвинулись и поднялись шторы, захлопали двери, и на улицу стали выбегать первые соседи. Только в доме доктора Хоппе не было заметно никакого движения, поэтому Вернер стал кричать еще громче и высоко поднял обмякшее тело сына, как будто принося его в жертву. В этот момент в дверях наконец появился доктор Хоппе, который сразу оценил серьезность ситуации и со связкой ключей в руке побежал к воротам.
— У него в горле что-то застряло, — сказал Вернер, — он что-то проглотил.
Вокруг доктора Хоппе уже собралось человек пять, наблюдавших за тем, как доктор взял маленького Георга из рук отца. Их любопытные взгляды были скорее направлены на рыжеволосую голову, чем на уже слегка посиневшее лицо ребенка. Не говоря ни слова, доктор сзади обхватил безвольно обвисшее тельце мальчика, сцепил руки в замок и с силой нажал на худенькую грудную клетку, так что из горла бедняги вылетел круглый предмет. Шарик поскакал по крыльцу и подкатился прямо к ногам Длинного Мейкерса, который в это время тоже присоединился к толпе зевак.
Доктор Хоппе положил малыша на спину, опустился возле него на колени и приблизил лицо к его рту. Все затаили дыхание, было только слышно, как время от времени кто-то нервно вздыхает. Мать Георга всхлипнула,
а Ирма Нюссбаум перекрестилась и стала громко молиться. Все остальные отвели взгляды и только слышали, как доктор несколько раз набирал в рот воздух и вдыхал его
в легкие мальчика. Не успела Ирма воззвать к Святой Рите, как по телу Георга прошла судорога и он начал хватать ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды.
По толпе пронесся вздох облегчения, а Розетта Байер бросилась к сыну и прижала его к себе.
— Мой мальчик, мой мальчик, — причитала она сквозь слезы, вытирая рукой слюну у него с подбородка.
Она положила голову малыша к себе на плечо и посмотрела полными слез глазами на доктора Хоппе. Тот отступил на несколько шагов, как будто уже хотел вернуться в дом.
— Спасибо вам, герр доктор, вы спасли ему жизнь.
— Не за что, — сказал доктор, и, хотя он произнес всего три слова, его голос словно ножом резанул собравшихся.
Никто не знал, куда смотреть и как реагировать. Повисла неловкая тишина, которая, однако, сразу же была нарушена отцом Георга.
— Герр доктор, скажите, сколько я вам должен.
— Нисколько, герр...
— Байер. Вернер Байер. — Он протянул доктору руку, вдруг отдернул ее, но потом, получив от жены незаметный толчок в спину, опять выставил вперед.
— Нисколько, герр Байер, вы ничего мне не должны, — повторил доктор Хоппе.
Он быстро пожал протянутую руку и смущенно отвел взгляд.
— Я все равно хочу вас отблагодарить. Как-нибудь... Позвольте... позвольте пригласить вас выпить в «Терминусе».
Вернер повернул голову и показал на кафе напротив церкви. Доктор Хоппе покачал головой и опять нервным движением погладил свою рыжую бороду, которая росла клочками, похожими на мотки проволоки.
— Ну, пойдемте же, герр доктор, всего один стаканчик, — настаивал Вернер. — Я угощаю! Приглашаю всех! Давайте отпразднуем!
Стали раздаваться возгласы одобрения, и уже другие жители деревни начали уговаривать доктора принять приглашение. Длинный Мейкерс воспользовался всеобщим возбуждением, незаметно нагнулся и поднял стеклянный шарик. Под шумок он сунул его в карман куртки.
— Конечно, герр доктор, давайте выпьем! — воскликнул он, чтобы отвлечь внимание. — За чудо! Да здравствует доктор Хоппе!
На какое-то мгновение среди жителей деревни возникло замешательство, но тут маленький Георг поднял голову и, как будто собираясь заплакать, оглядел собравшихся соседей через плечо матери. Это привело Ирму Нюссбаум в такое волнение, что она воскликнула:
— Да, это чудо! Поистине чудо! Да здравствует доктор Хоппе!
При этих словах последнее напряжение исчезло, и все вокруг начали кричать и смеяться.
— Я не могу, — покачал головой доктор. Его высокий голос легко перекрывал шум толпы. — Мои дети, они...
— Да возьмите с собой и детей! — воскликнул Вернер. — Они только лучше расти будут от глотка хорошего йеневера! К тому же мы все так давно хотим на них полюбоваться!
Кто-то из присутствующих одобрительно закивал, другие, затаив дыхание, ждали реакции доктора.
— Я... Дайте мне пять минут, герр Байер. Мне еще нужно кое-что сделать. Вы идите, я к вам присоединюсь.
После этих слов он сразу же повернулся и пошел по садовой дорожке. Жители деревни тоже стали расходиться, кто-то пошел домой, но большинство направилось прямо к «Терминусу», так что в маленьком кафе моментально оказалось полно народу, и Марии, дочери хозяина Рене Морне, пришлось выйти помогать.
Йозеф Циммерман наблюдал за происходящим, сидя на своем постоянном месте за столиком у окна, и, когда прибыл Вернер Байер и стал расхваливать успехи доктора, старик покачал головой, одним духом опрокинул свой стаканчик йеневера и воскликнул:
— Только Бог может творить чудеса!
Вернер отмахнулся от этой реплики, а еще один стаканчик за его счет сразу же смягчил настроение Циммермана, так что он, поворчав немного, вскоре замолк. Каждый раз, как дверь кафе открывалась, все присутствующие тоже затихали и поворачивали головы. Но оказывалось, что это еще один житель деревни услышал о новостях и со всех ног прибежал в кафе «Терминус».
— Рене, налей и ему тоже, — кричал Вернер со своего места у барной стойки.
С каждой минутой напряжение нарастало, и, когда появился Якоб Вайнштейн, смотритель кладбища, и заявил, что видел, как доктор с переносной колыбелькой выходит из дома, стали заключать пари по поводу пола детей
и цвета их волос, но по большей части о том, какого размера раны на их лицах.
— Так и запиши: восемнадцать сантиметров, — сказал Длинный Мейкерс своему отцу, который склонился с ручкой в руке над картонной подставкой для пива. — Это точно, пап! На твоем месте я бы поставил двадцать франков!
— Если я проиграю, вычту из твоих карманных денег, — буркнул отец, нацарапал на картонке свою ставку и передал ее вместе с монеткой в двадцать франков хозяину кафе, который засунул картонку под кассу.
Виктор Хоппе, сменивший докторский халат на длинный серый плащ, вошел в кафе «Терминус», пятясь задом, так что перед жителями деревни сначала появилась его согнутая спина и только потом темно-синяя дорожная колыбелька, которую он нес перед собой на вытянутых руках. И, хотя все видели, как трудно ему было протиснуться в дверь с широкой колыбелью, не нашлось никого, кто поспешил бы к нему на помощь. Только когда он, наконец, вошел и неловко осмотрелся вокруг в поисках места, куда можно было бы поставить тяжелую ношу,
к нему бросился Вернер Байер. Он быстро убрал со стола стаканы и широким жестом указал на освободившееся место, в то время как Флорент Кёйнинг, сидевший рядом, помог доктору устроиться за соседним столиком.
— Ну вот, ставьте сюда, — сказал Вернер.
— Спасибо, — ответил доктор.
Его голос опять удивил собравшихся. Отец Длинного Мейкерса наклонился к Якобу Вайнштейну, который
до этого никогда еще не слышал доктора, и объяснил шепотом:
— Это из-за заячьей губы. Он неправильно втягивает воздух.
Кладбищенский сторож кивнул, хотя из-за тугоухости едва разобрал, что сказал Мейкерс. Открыв рот, он следил за каждым движением доктора, который склонился над колыбелькой и начал снимать с нее закапанную дождем пластиковую накидку.
— Что вы будете пить, герр доктор?
— Воду.
— Воду?
Доктор кивнул.
— Рене, стакан воды для герра доктора. А для них... — Он неловко показал рукой на колыбельку.
— Для них ничего не надо, — сказал доктор и, как будто оправдываясь, добавил: — Я хорошо о них забочусь.
— Я в этом не сомневаюсь, — заявил Вернер, хотя по его тону все почувствовали, что ответ получился наигранным. Все, кроме доктора, очевидно, потому что тот никак не прореагировал. Он склонился над колыбелью
и опустил откидной верх. Потом отцепил и снял дождевик. Посетители, стоявшие чуть поодаль, отступили на шаг назад или быстро отставили свои стулья. Только те, кто стоял совсем в глубине, осмелились взглянуть на колыбельку
и для этого даже встали на цыпочки, но никому так и не удалось заглянуть за бортик.
Доктор, слегка покачиваясь, стоял рядом с колыбелькой и молчал, глядя в пол. Было совсем тихо, только под потолком гудел старый вентилятор. Повисла неловкая пауза, и Вернер чувствовал, что все взгляды устремлены на него.
— Эй, Вернер, передай-ка доктору стакан, — крикнул хозяин кафе Рене Морне, протягивая из-за стойки воду.
Все проследили за тем, как Вернер передал доктору стакан, который тот принял, вежливо кивнув.
— Благодарю вас, — сказал он и отступил в сторону, освободив путь к колыбельке. — Проходите, пожалуйста, герр Байер.
Вернер нерешительно шагнул вперед.
— Они такие спокойные, — заметил он. — Спят?
— Да нет, не спят, — ответил доктор, бросив мимоходом взгляд на детей.
— О-о... — Вернер осторожно наклонился вперед, предполагая увидеть макушки младенцев.
— Девочки? — спросил он.
— Нет, три мальчика.
— Три мальчика, — тихо повторил Вернер, и было слышно, как он сглотнул.
Он протиснулся мимо доктора и встал рядом с колыбелькой. Стоявший напротив Флорент Кёйнинг подмигнул ему. Вернер быстро ухмыльнулся одним уголком рта
и вновь обратился к доктору:
— И как же их зовут?
— Михаил, Гавриил и Рафаил.
По кафе опять прошел гул, и Фредди Махон вдруг
в ужасе воскликнул, громче, чем сам того хотел:
— Ангелы мщения!
Доктор Хоппе явно смутился. Пытаясь вести себя естественно, он отпил глоток воды. В этот момент в разговор вмешался Якоб Вайнштейн, не разобравший слов Махона.
— Как архангелы, правда, герр доктор? Посланцы Бога, — убежденно воскликнул кладбищенский сторож, видимо желая продемонстрировать знание Библии.
Доктор кивнул, но промолчал.
Вернер все еще в нерешительности стоял у колыбели. Потом снова спросил:
— А сколько им сейчас, герр доктор?
— Почти девять месяцев.
Вернер попытался вспомнить, как выглядел его собственный сын в этом возрасте. Насколько был большим. Были ли у него уже зубки.
Заложив руки за спину и закрыв глаза, он медленно наклонился вперед. От возникшей в сознании картинки лицо его передернулось, как будто он откусил что-то кислое. Из-за барной стойки Рене Морне видел, как Вернер открыл сначала один глаз, потом другой. Несколько раз окинул взглядом колыбель, от изголовья к ногам и обратно, и вдруг просиял.
— Вот это да! Да они все одинаковые! — воскликнул он с довольным вздохом.
Затем глянул через плечо на доктора и снова посмотрел в колыбельку.
Доктор Хоппе кивнул:
— Абсолютно. Никто не верил, что я так смогу.
В кафе поднялся смех, но лицо доктора не изменилось, из-за чего у многих возник вопрос, шутил ли он вообще. Вернер не обратил на это внимания и подмигнул собравшимся:
— Идите-ка сюда, это надо видеть!
Рене Морне вышел из-за барной стойки и подтолкнул перед собой Вилфреда Нюссбаума. И только после того как они оба, склонившись над колыбелькой, прореагировали так же бурно, как Вернер, остальные тоже начали подходить поближе. Все стали толкать и тянуть друг друга, и под усиливающиеся крики «о-о-о» и «а-а-а» каждый стремился хотя бы одним глазком взглянуть на трех младенцев.
Всем сразу же бросилось в глаза, каким необычным образом доктору пришлось положить их в колыбельку, чтобы все трое поместились. Два мальчика лежали головками в одну сторону, прижавшись один к левому боку колыбели, другой — к правому. Третий мальчик лежал головкой в ногах колыбельки, а его ножки располагались между головами братьев.
— Как сардинки в банке, — прошептал Фредди Махон.
Детишки не были укрыты одеялом, но, чтобы они не замерзли, отец запихнул их в шерстяные конверты мышиного цвета, закрывавшие их с ног до головы. У каждого слева на нагрудном кармашке был изображен кораблик, но на эту деталь большинство жителей деревни обратили внимание только после того, как рассмотрели три личика, не обнаружив никаких зияющих ран, описанных Мейкерсом. Но у всех троих была зашита верхняя губа, из-за чего остался косой шрам, который, в точности как у доктора, шел до половины широкого, плоского носа. Их большие черепа — «Я было подумал, что они в шлемах», — сказал потом Рене Морне, — были покрыты длинными рыжими волосами, еще слишком жидкими, чтобы полностью закрывать голову. Еще от отца они унаследовали серо-голубые глаза, такого же бледного оттенка, как и кожа. Высокий лоб и щеки шелушились, как и тыльная сторона ладошек.
— У них слишком сухая кожа. Ему надо мыть их детским мылом «Свисал», — шепотом сказала Мария Морне, мать полуторагодовалых незаконнорожденных близнецов.
В любом случае, все сошлись на том, что три брата были поразительно похожи друг на друга и никак не напоминали страшилищ, которыми их многие представляли себе до сих пор. Конечно, они не были красивыми, и того, кто назвал бы их уродливыми, пусть даже шепотом, нельзя было бы упрекнуть в неправоте. Но вместо отвращения они вызывали скорее сострадание, особенно у молодых матерей. Никто из собравшихся, однако, не дотрагивался до них, не гладил их рыжие волосы и уж конечно не произносил их имен, как будто из страха призвать этим самих ангелов. Жители деревни продолжали толпиться около колыбельки, и их головы танцевали над тремя мальчиками, как воздушные шары. Но те, кто думал, что они испугаются, после месяцев затворничества внезапно оказавшись в центре внимания, сильно ошибались. Дети просто никак не реагировали на людей. Возможно, они были потрясены тем, что увидели, и даже когда кто-нибудь корчил им рожицу или говорил «гав-гав» или «у-тю-тю»,
в ответ не раздавалось ни звука.
— Они какие-то замороженные, — прошептал Рене Морне.
Когда почти все прошли мимо колыбельки, Длинный Мейкерс с отцом тоже решил посмотреть на детей. Мальчишка тут же получил сильный толчок в бок.
— Восемнадцать сантиметров! Вот дурак! — прошипел ему отец, чем сильно развеселил собравшихся.
Чтобы отвлечь от себя внимание, он быстро повернулся к доктору:
— А они уже говорят?
Мария Морне ухмыльнулась из-за барной стойки:
— Ну не в девять месяцев же!
Доктор Хоппе кивнул и сухо произнес, как будто сообщал пациенту, что у того грипп:
— Уже с шести месяцев.
Мейкерс победоносно задрал нос и процедил, глядя через плечо:
— Ну, видишь, что я говорил!
— Так рано, герр доктор? — спросила Мария недоверчиво.
Доктор снова кивнул.
— Говорят по-французски и по-немецки, — продолжал он так серьезно, что это показалось неестественным.
Теперь уже Мария начала смеяться:
— О, да вы шутите.
Но доктор и не думал смеяться. Казалось, он даже обиделся.
—    Мне пора идти, — сказал он внезапно, подошел
к колыбельке и поднял откидной верх.
— Не хотите ли выпить еще чего-нибудь, герр доктор? — попытался предложить Рене Морне.
Доктор покачал головой, натягивая клеенчатый полог на колыбельку.
— Герр доктор? — послышался где-то впереди голос, которого до этого не было слышно. Кто-то прокашлялся
и снова заговорил, на этот раз громче:
— Герр доктор, а можно мне тоже взглянуть на ваших сыновей?
Доктор удивился и повернул голову в направлении, откуда послышался голос. Человек с морщинистым лицом
и одним глубоко запавшим закрытым глазом, сидевший за столиком у окна, приподнял жилистую руку:
— Меня зовут Йозеф Циммерман, герр доктор.
Тут и там послышался сдержанный смех. Единственный глаз старого Циммермана строго глянул на посетителей кафе.
— Вы не могли бы поднести их сюда? — он снова обратился к доктору. — У меня плохо с ногами. — Кивком он показал на палку, которая висела на спинке его стула.
— Как вам угодно, герр Циммерман, — сказал доктор.
В кафе снова стало тихо, все с напряженным вниманием следили, как доктор Хоппе взял колыбель за ручки
и размашистым движением поднял ее со стола. Он с противоположной стороны подошел к столику, за которым сидел Циммерман, наклонился и поставил колыбельку на пол, у тощих ног старика.
— Спасибо, — сказал Циммерман, и спина его приняла такое же положение, как и согнутая спина доктора перед ним.
Доктор опять опустил откидной верх и выпрямился,
а старик внимательно наблюдал за ним своим единственным зрячим глазом, иссиня-черный зрачок которого занимал почти всю радужную оболочку. Второй его глаз был просто горизонтальной черточкой, да к тому же окружен желтоватой коркой.
— Я знал еще ваших родителей, — сказал Циммерман.
В дв

Рецензии Развернуть Свернуть

Стефан Брейс. Создатель ангелов

07.05.2010

Автор: Николай Александров
Источник: http://echo.msk.ru/programs/books/677803-echo/

Роман бельгийского писателя Стефана Брейса «Создатель ангелов» вышел в издательстве «Захаров». Это образец современной готики. Автор, впрочем, не стремится запугивать читателя излишней экспрессивностью, но все же интонации и ритм, некоторые смещения и странности постепенно создают жутковатую атмосферу этакого готического триллера. Можно сказать, что это (уже очередное) произведение на тему клонирования. Главный герой – генетик Виктор Хоппе проводит эксперименты и решает клонировать человека. И эксперимент вроде бы удается, но приводит к страшным результатам. Но плюс к тому Хоппе – сам человек непростой судьбы, аутист, почти маньяк, к тому же еще и маньяк мистического толка. Он ведь не просто клонирует человека, он воображает себя творцом, он исполняет миссию и представляет себя Иисусом Христом. Любопытно, впрочем, что вся эта мистико-генетическая тематика не слишком интересна. Гораздо более удачными выглядят описание быта и характеры жителей бельгийской деревушки.

 

Во имя науки

17.05.2010

Автор: Евгения Жекман
Источник: Книжное обозрение №11(#330)

Роман молодого бельгийского автора посвящен модному сегодня переплетению науки, психологии и религии. Главного героя «Создателя ангелов», Виктора Хоппе, не интересует в этой жизни ничего кроме научных опытов. Даже его тройняшки отданы на поруке няни — фрау Манхаут. И чем больше узнаешь о семье Хоппе, тем больше непонятного. Где мать детей? Почему все они унаследовали главный недостаток Виктора — заячью губу, и он этим несказанно гордится? («Они не верили, что у меня так получится!»). Книга захватывает, и даже не знаешь, чью сторону хочешь принять — гения отца (но, кажется, он проводит эксперименты над собственными детьми!) или няни, которая день и ночь пытается заставить их улыбнуться. Повествование ведет на от прошлого к будущему, клубок тайн постепенно распутывается…

 

Человеку не под силу

21.07.2010

Автор: Ольга Шатохина
Источник: Литературная газета №29

Сложный психологический роман, посвящённый проблемам современной науки и религии. И конечно, людям, их надеждам и страхам… Мальчик, отвергнутый матерью из-за уродства и выросший в монастырском приюте, становится учёным, занимается клонированием. Но автор показывает этого человека не на всемирных симпозиумах, а в маленькой деревушке, где приезжий доктор открывает практику. Приехал он не один, а с тремя малышами, которых соседи считают его детьми. Деревенские жители приходят к врачу со своими болячками. Местный пастор произносит проповеди, упорно подозревая пришельца в атеизме. Постепенно до деревушки доходят слухи, что не всё безупречно в прошлом этого человека, а его странное, чтоб не сказать равнодушно жестокое отношение к тройняшкам подливает масла в огонь. Дети – плод эксперимента, а не любви. И свои исследования доктор воспринимает не как работу, а как поединок с Богом…

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: