Каин и Авель

Год издания: 2008

Кол-во страниц: 544

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0762-1

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 260Р

Их объединяло только одно — всепоглощающая ненависть друг к другу. Уильям Лоуэлл Каин и Авель Росновский — сын американского банкира-миллиардера и нищий польский иммигрант — родились в один день на противоположных концах земли, но судьба свела их вместе в беспощадной борьбе за власть и богатство.

История продолжается в книге «Блудная дочь».

 

 

 

JEFFREY ARCHER
KANE & ABEL

Перевод с английского С.Струкова

Почитать Развернуть Свернуть

КНИГА ПЕРВАЯ


1

18 апреля 1906 года. Слоним, Польша

Она прекратила кричать только тогда, когда умерла.
И тогда кричать начал он.
Мальчик, охотившийся на кроликов в лесу, не был уверен в том, что насторожило его больше: последний крик женщины или первый крик ребёнка. Он резко оглянулся, ощутив возможную опасность, и стал обшаривать глазами местность в поисках животного, которому явно было очень больно. До сих пор он не знал зверя, который мог бы так кричать. Он осторожно сделал шаг навстречу звуку, который превратился в жалобный вой, но и теперь он не напоминал звук какого-нибудь животного из известных ему. Хорошо бы, зверь оказался достаточно маленьким, чтобы он мог его убить, — по крайней мере, на обед будет не крольчатина.
Мальчик неслышно двигался к реке, откуда доносился, отражаясь от деревьев, странный звук. Он кожей чувствовал, как его охраняет лес вокруг. Никогда не останавливайся на открытых местах, — учил его отец. До¬бравшись до опушки, он смог разглядеть всю долину, простиравшуюся до реки, но даже тогда ему понадобилось время, чтобы понять, — странные крики издаёт не простое животное. Он подкрался поближе по направлению к визгу, теперь уже он шёл по открытому месту, беззащитный. И тут он внезапно увидел лежащую женщину с подолом, задранным выше талии, и широко раздвинутыми голыми ногами. Он никогда не видел женщин в таком положении. Подбежал к ней и уставился на живот, боясь прикоснуться. А между ногами женщины лежал маленький мокрый розовый зверёк, привязанный к женщине чем-то, напоминающим верёвку. Молодой охотник сбросил только что освежёванные тушки кроликов и опустился на колени рядом с маленьким существом.
В ошеломлении он уставился на него долгим взором, а затем посмотрел на мать и тут пожалел о своём решении. Она уже остыла до посинения, её усталое двадцатитрёхлетнее лицо показалось мальчику пожилым. Наконец ему стало ясно, что она мертва. Он поднял скользкое тельце. Если бы его спросили, зачем он это делает, хотя никто не спрашивал, он бы ответил, что его встревожили ноготки, царапавшие морщинистое личико. И только тут он понял, что мать и ребёнок всё ещё соединены мокрой верёвкой.
Он уже видел, как рождаются ягнята, это было несколько дней назад, и теперь он пытался вспомнить. Да, именно так делал пастух, но хватит ли у него духу сделать то же самое с ребёнком? Плач прекратился, и он понял, что решать надо быстро. Вытащил нож, тот самый, которым он свежевал кроликов, вытер его об рукав и, поколебавшись секунду, обрезал верёвку как можно ближе к телу малыша. Из обоих концов разреза потекла кровь. А что делал пастух, когда ягнёнок рождался? Он завязывал узел, чтобы остановить кровь. Конечно, конечно, надо нарвать травы вокруг себя и быстро перевязать пуповину. Потом он взял ребёнка на руки и медленно поднялся с колен, оставив на земле трёх убитых кроликов и мёртвую женщину, только что родившую ребёнка. Перед тем как окончательно повернуться к ней спиной, он свёл её ноги вместе и спустил подол до колен. Ему показалось, что так будет лучше.
— Боже, — сказал он громко, поскольку это было слово, которое он постоянно говорил первым, когда делал что-то очень хорошее или очень плохое, хотя на этот раз он не был уверен в том, что именно он сделал.
Теперь юный охотник поспешил к дому, где, как он знал, его мать готовит ужин и ждёт только его кроликов, всё остальное уже должно быть готово. Она спросит его, сколько он поймал сегодня, — для семьи из восьми человек ей нужно как минимум три. Иногда ему удавалось добыть утку, гуся или даже фазана, забредавшего из угодий барона, на которого работал отец. Сегодня он поймал другого зверя, и когда добрался до дома, то не решился взять свою добычу в одну руку, чтобы другой открыть дверь, а начал пинать её ногой, пока мать не открыла ему. В молчании он протянул ей своё приношение. Она не спешила взять у него малыша, а стояла, держась рукой за грудь, уставившись на печальное зрелище.
— Боже святый! — воскликнула она и перекрестилась.
Мальчик смотрел в лицо матери, пытаясь найти в нём следы удовольствия или гнева. Её глаза начинали светиться нежностью, которую мальчик никогда раньше в них не видел. И тогда он понял, что его поступок, видимо, был хорош.
— Это ребёнок, мама?
— Это маленький мальчик, — сказала мать, горестно кивнув головой. — Где ты его нашёл?
— Там, на реке, мама, — ответил он.
— А мать?
— Мертва.
Она снова перекрестилась.
— Быстрее беги и скажи отцу, что случилось. Пусть он найдёт Урсулу Войнак из поместья. Отведи их обоих к матери, а затем возвращайтесь все сюда.
Юный охотник отдал малыша матери, счастливый от того, что не уронил скользкую находку. Освободившись от добычи, он вытер руки об штаны и побежал на поиски отца.
Мать плечом толкнула дверь и попросила старшую дочь поставить на плиту горшок с водой. Сама же она села на деревянный табурет, расстегнула блузку и воткнула уставший сосок в маленький морщинистый рот. София, её младшая шестимесячная дочь, останется без ужина сегодня. Впрочем, как и вся семья.
— И зачем? — громко спросила женщина, укрывая шалью ребёнка, лежавшего на руке. — Бедная крошка, ты же не доживёшь до утра.
Но она не сказала этих слов Урсуле Войнак, когда повитуха позднее той ночью обмывала маленькое тельце и обрабатывала пупок. Муж стоял в стороне и наблюдал за происходящим.
— С гостем в дом приходит Бог, — сказала женщина, цитируя старую польскую пословицу.
Её муж сплюнул на пол.
— Да холера с ним. У нас достаточно собственных детей.
Женщина притворилась, что не слышит, гладя тёмные редкие волосы на головке ребёнка.
— Как мы его назовём? — спросила она, поднимая гла¬за на мужа.
Он пожал плечами.
— Плевать! Пусть сойдёт в могилу безымянным.



2

18 апреля 1906 года. Бостон, штат Массачусетс

Доктор подхватил новорождённого ребёнка за лодыжки и хлопнул по попке. Дитя начало кричать.
В Бостоне, штат Массачусетс, есть больница, где заботятся в основном о тех, кто страдает от болезней богатых людей и по избранным поводам позволяет себе принимать новых богатых детей. Там матери не кричат и уж, конечно, не рожают в верхней одежде. Это неприлично.
Молодой человек мерил шагами пространство за дверьми родильной палаты, внутри неё делали своё дело два акушера и семейный врач. Этот отец не верил в те риски, с которыми связаны первые роды. Два акушера получат солидные гонорары только за то, что стоят рядом и следят за событиями. Один из них должен был позднее отправиться на обед и потому под длинным белым халатом на нём был надет парадный костюм, он просто не мог позволить себе не присутствовать при этих родах. Все трое предварительно тянули спички, чтобы решить, кто будет принимать роды, и победил доктор Макензи. А что, звучное, надёжное имя, думал отец, шагая взад и вперёд по коридору.
Казалось, у него не было оснований для тревоги. Этим утром Ричард в красивом экипаже привёз свою жену Анну в больницу. Она подсчитала, что сегодня — двадцать восьмой день её девятого месяца. Схватки начались вскоре после завтрака, и его заверили, что роды начнутся не ранее, чем его банк закончит работу. Сам он был человеком дисциплинированным и не видел причин, по которым роды должны нарушать его тщательно распланированную жизнь. И, тем не менее, продолжал нервно шагать. Медсёстры и молодые врачи пробегали мимо него; завидев его, они начинали говорить тише и переходили на прежний тон, только оказавшись вне досягаемости его ушей. Он не обращал на это внимания, потому что в его присутствии так делали все. Многие из них никогда не видели его в лицо, но все знали, кто он такой.
Если это — мальчик, сын, он, возможно, построит в больнице новое крыло детского отделения, оно ведь так нужно. Он уже построил библиотеку и школу. Будущий отец попытался читать вечернюю газету, смотря на слова, но не понимая их смысл. Он волновался, даже нервничал. Ведь они же (а он говорил «они» почти про всех) так никогда и не поймут, что это должен быть мальчик. Мальчик, который однажды займёт его место президента банка.
Он перевернул страницы «Вечерних ведомостей». Бостонский «Ред сокс» разбил «Хайлендеров» из Нью-Йор¬ка, — кто-то будет веселиться. Он вспомнил заголовки на первой полосе и вернулся к ней. Самое сильное землетрясение в истории Америки. Разрушения в Сан-Франциско, по крайней мере, четыреста человек погибло, — горевать будут другие. Он ненавидел всё это. Эти события будут затмевать рождение его сына. Люди будут помнить, что в этот день случилось что-то ещё.
Ему и на секунду не приходило в голову, что у него могла родиться девочка. Он раскрыл финансовый раздел и сверился с биржевыми котировками, резко пошедшими вниз. Это чёртово землетрясение на сотню тысяч долларов уменьшило его собственные активы в банке, но, поскольку его личное состояние превышало шестнадцать миллионов долларов, что, согласитесь, очень мило, то понадобится нечто более крупное, чем калифорнийское землетрясение, чтобы задеть его. Теперь он может жить на проценты от процентов, так что шестнадцатимиллионный капитал нетронутым достанется его сыну, ещё не родившемуся. Он продолжил шагать и делать вид, что читает «Ведомости».
Акушер в парадном костюме вышел из родильного отделения, чтобы доложить новость. Он должен был, как казалось ему самому, сделать хоть что-то, чтобы оправдать огромный незаработанный гонорар, а из всех троих он был одет наиболее подходящим образом. Двое мужчин какое-то время поедали глазами друг друга. Доктор немного нервничал, но не собирался выказывать своё со¬стояние перед отцом.
— Поздравляю вас, сэр. У вас сын, милый маленький мальчик.
«До чего же глупые замечания делают люди, когда рождается ребёнок», — подумал отец. Каким же ещё он может быть, если не маленьким? Сообщение ещё не очень до¬шло до него: у него сын. Он почти возблагодарил Бога. Акушер позволил себе вопрос, чтобы прервать молчание.
— Уже решили, как вы его назовёте?
Отец ответил без колебаний:
— Уильям Лоуэлл Каин.



3

Волнения и суматоха по поводу появления младенца улеглись, и вся остальная семья отправилась спать, а мать ещё долго не могла заснуть, держа малыша на руках. Елена Коскевич верила в жизнь и доказала свою веру тем, что родила девятерых детей. Она потеряла троих в младенчестве, хотя сделала всё, чтобы спасти их.
Теперь, в возрасте тридцати пяти лет, она знала, что её когда-то похотливый Яцек не сделает ей больше ни сына, ни дочь. Зато Бог дал ей этого ребёнка, и он, конечно же, выживет. Вера Елены была простой, и это было хорошо, поскольку её судьба никогда не давала ей шанса на что-то большее, чем простая жизнь. Она была худой, но не потому, что хотела быть такой, а от недоедания, тяжёлого труда и отсутствия лишних денег. Ей и в голову не приходило жаловаться, но морщины на её лице шли бы скорее бабушке, чем матери, если смотреть на неё из сегодняшнего дня.
Елена так сильно сжала уставшую грудь, что вокруг сосков появились тёмные красные пятна. Показались несколько капелек молока. В свои тридцать пять — на половине жизненного пути — у всех есть ценный опыт для передачи по наследству, а у Елены Коскевич он был теперь первоклассным.
— Мамина крошка, — нежно прошептала она малютке и провела сосками, смоченными молоком, по его морщинистому рту. Голубые глазки открылись, и ребёнок начал сосать, а на его носике от усердия появились крохотные капельки пота. Наконец мать, сама того не желая, провалилась в глубокий сон.
Яцек Коскевич, тяжёлый недалёкий человек с пышными усами — единственным символом самоутверждения, который он мог себе позволить, ведя в остальном холопский образ жизни, — нашёл жену с ребёнком на руках в кресле-качалке, когда проснулся в пять утра. В ту ночь он даже не заметил, что её нет рядом с ним в постели. Он посмотрел на младенца, который, слава Богу, перестал, наконец, плакать. Не помер ещё? Яцек подумал, что самым простым выходом из положения будет отправиться на работу и не вмешиваться в эти дела, пусть женщина сама занимается жизнью и смертью, его дело — быть в имении барона с первыми лучами солнца. Он сделал несколько добрых глотков козьего молока и вытер свои шикарные усы рукавом. Затем он схватил одной рукой краюху хлеба, а другой — капканы и ловушки и вы¬скользнул из дома по-тихому, чтобы не разбудить женщину, которая могла бы заставить его влезть в это дело. Он шёл по дороге к лесу, не думая о маленьком незваном госте иначе, как в предположении, что он видел его в последний раз.
Флорентина, старшая дочь, была готова выйти на кухню как раз тогда, когда старые часы, вот уже сколько лет показывавшие своё собственное время, возвестили, что, по их мнению, теперь шесть часов. Это был всего лишь вспомогательный механизм для тех, кто хотел знать, пора ли вставать и не пора ли ложиться в постель. Среди еже¬дневных обязанностей Флорентины было приготовление завтрака, что само по себе было несложным делом: разлить на всех козье молоко и дать по ломтю ржаного хлеба. Впрочем, решение этой задачи требовало соломоновой мудрости: надо было сделать так, чтобы никто не жаловался на размер порции соседа.
Флорентина поражала своей красотой всех, кто видел её в первый раз. Конечно, плохо, что за последние три года у неё было только одно платье, которое она носила постоянно, но те, кто мог по-разному взглянуть на девочку и её окружение, понимали, почему Яцек влюбился в её мать. Длинные волосы Флорентины сверкали, а в её газельих глазах мелькали дерзкие искорки наперекор обстоятельствам низкого происхождения и скудного стола.
Она на цыпочках подошла к колыбели и уставилась на мать и малыша, которого полюбила сразу. В её восемь лет у неё никогда не было куклы. Она и видела-то только одну, когда семья получила приглашение на празднование дня святого Николая в замке барона. Но даже тогда ей не удалось потрогать красивую игрушку, и теперь она испытывала необъяснимый порыв подержать малютку в руках. Она наклонилась, взяла ребёнка из рук матери и, глядя в его голубые глазки — такие голубые! — начала напевать. После тепла материнской груди малышу стало холодно в руках девочки, и это ему не понравилось. Он начал плакать, чем разбудил мать, единственным чувством которой было чувство вины за то, что позволила себе уснуть.
— Святый Боже, да он ещё жив, — сказала она Флорентине. — Приготовь мальчикам завтрак, а я попробую покормить его ещё раз.
Флорентина неохотно вернула малютку матери и стала наблюдать, как её мать в очередной раз пытается выжать свою больную грудь. Девочка стояла как зачарованная.
— Торопись, Флора, — напустилась на неё мать, — остальная семья тоже должна поесть.
Флорентина подчинилась, а её братья, спавшие на чердаке, начали спускаться вниз. Они поцеловали матери руку вместо приветствия и уставились на пришельца с трепетом. Всё, что они знали, сводилось к тому, что этот новенький пришёл вовсе не из живота матери. Флорентина была слишком взволнована, чтобы завтракать, и мальчики без раздумий разделили её порцию, оставив на столе только порцию матери. Они разбрелись по своим ежедневным делам, и никто не заметил, что их мать не съела ни крошки с момента появления ребёнка.
Елена Коскевич была рада, что её дети так рано научились заботиться о себе. Они умели кормить животных, доить коз и коров, ухаживать за огородом и выполняли свои ежедневные обязанности без её помощи и понукания. Когда вечером Яцек вернулся домой, она внезапно вспомнила, что не приготовила ему ужин, но Флорентина уже забрала кроликов у своего брата-охотника Франтишека и быстро начала их готовить. Флорентина была горда своей ответственностью за вечернюю трапезу, ибо она ей поручалась только тогда, когда была больна мать, а Елена Коскевич редко могла позволить себе такую роскошь. Франтишек принёс домой четырёх кроликов, а отец — шесть грибов и три картофелины, — сегодня будет настоящий пир.
После еды Яцек Коскевич сел на стул у огня и в первый раз внимательно осмотрел ребёнка. Взяв его под мышки и поддерживая большими пальцами беспомощную головку, он взглядом охотника осмотрел тельце. Морщинистое и беззубое лицо младенца скрашивали только красивые синие глазки, смотревшие в пустоту. Но что-то на теле ребёнка вдруг привлекло внимание Яцека. Он нахмурился и потёр маленькую грудь пальцами.
— Ты видела это, Елена, — сказал он, тыкая пальцем в рёбра малыша. — У этого уродливого выродка только один сосок.
Его жена нахмурилась и тоже начала тереть кожу на груди, как будто эти движения могли снабдить ребёнка недостающей деталью. Её муж был прав: маленький бесцветный левый сосок был на месте, а там, где должен быть его зеркальный собрат на правой стороне, кожа груди была совершенно гладкой и одинаково розовой.
Женские предрассудки взыграли немедленно.
— Сам Бог послал его мне, — воскликнула она. — Видишь отметину?
Мужчина протянул ей малыша.
— Ты дура, Елена. Этого ребёнка женщине сделал человек с дурной кровью. — Он плюнул в огонь, чтобы подчеркнуть своё отношение к родителям ребёнка. —
В любом случае я и картофелины не поставлю на то, что он выживет.
Яцеку Коскевичу было бы жаль даже картофелины ради жизни ребёнка. Он не был по натуре чёрствым человеком, но это был не его мальчик, а ещё один рот, который надо кормить, он только усложнял проблему. Но, если этому суждено случиться, то не его дело вопрошать Всемогущего, и, не думая больше о малыше, он погрузился в глубокий сон у огня.

По мере того как шли дни, даже Яцек Коскевич начал верить, что ребёнок может выжить, и если бы он был спорщиком, то проиграл бы картофелину. Его старший сын-охотник с помощью младших братьев смастерил малышу колыбель. Флорентина сшила ему бельё, нарезав заготовки из собственных старых платьев и сшив их вместе. Выбор имени для малыша вызвал в семье такие споры, каких не случалось в течение многих месяцев до этого, только отец не высказывал по этому поводу никакого мнения. Наконец все сошлись на Владеке, и в следующее воскресенье в часовне обширного баронского поместья ребёнка окрестили Владеком Коскевичем. Мать возблагодарила Бога за его жизнь, а отец, как всегда, само¬устранился от какого-либо участия.
Вечером был устроен небольшой пир, чтобы отметить крещение, — украшением его стал гусь, присланный в подарок из баронского имения. Все наелись от души.
С того дня Флорентина выучилась делить на девять.



4

Анна Каин мирно проспала всю ночь. Когда медсестра вернула ей сына Уильяма после завтрака, ей уже не терпелось снова взять его на руки.
— А теперь, миссис Каин, — весело сказала сестра, — не пора ли позавтракать и малышу?
Она усадила Анну, внезапно почувствовавшую, как распухла у неё грудь, в кровати и помогла двум новичкам в незнакомой им дотоле процедуре. Анна, понимавшая, что проявление недоумения будет рассматриваться как отсутствие материнского чувства, уставилась в синие глазки малыша, гораздо более тёмно-синие, чем у отца. Постепенно она осваивалась со своим новым состоянием, и оно ей нравилось. В свои двадцать два года она и не догадывалась, что ничего не знает. Урождённая Кэббот, вышедшая замуж за наследника семьи Лоуэллов, а теперь родившая ему первенца, она была воплощением традиции, которая в двух словах была изложена в стишках на карточке, присланной старым школьным другом:

А это город Бостон
Край бобов и трески,
Здесь Кэбботы говорят только с Лоуэллами,
А Лоуэллы говорят только с Богом.

Анна провела полчаса в разговоре с Уильямом, но тот не очень реагировал на неё. Затем его унесли спать.
Анна доблестно отвернулась от фруктов и конфет, которыми был завален столик рядом с её кроватью: она была исполнена решимости влезть во все свои старые платья к летнему сезону и вновь занять своё заслуженное место во всех модных журналах. Разве принц Гаронны не сказал, что она — единственное, что есть красивого в Бостоне? Её длинные золотистые волосы, тонкие черты лица и стройная фигура вызывали восхищение даже в тех городах, где она никогда не была. Она придирчиво посмотрела на себя в зеркало. На лице — ни единого следа родов, люди с трудом поверят, что она — мать крепкого мальчика. Слава Богу, мальчик оказался крепким.
Она съела лёгкий обед и приготовилась к приёму посетителей, которых уже отобрал её личный секретарь на вторую половину дня. Видеться с ней в первые дни было разрешено только членам семьи и самым близким друзьям, остальным будут говорить, что она пока не готова принимать. Но поскольку Бостон — это последний из оставшихся в Америке городов, где каждый житель с величайшей точностью знает своё место в социальной иерархии, неожиданные гости были маловероятны.
Палата, в которой она лежала в одиночестве, могла бы вместить ещё пять кроватей, если бы не была заставлена цветами. Анна включила электрический свет, для неё он всё ещё был в новинку. Ричард и она ждали, пока Кэбботы не провели его у себя, что весь Бостон воспринял как свидетельство допустимости электромагнитной индукции в приличном обществе.
Первым посетителем была свекровь Анны миссис Томас Лоуэлл Каин, глава семьи после смерти мужа, случившейся за год до этого. В свои немалые уже годы она в совершенстве владела техникой величавого вторжения в комнату — к своему полному удовлетворению и несомненному смущению присутствующих. Она была одета в длинное платье, которое скрывало её лодыжки, — единственный человек, видевший их, был теперь мёртв. Она всегда была худощава. На её взгляд, толстые женщины символизировали дурную диету и ещё более дурную породу.
Она была теперь самой старшей из всех живых Лоуэллов, старшей из Каинов. Поэтому и она сама, и другие считали, что она должна первой посмотреть на своего новорождённого внука. И потом, разве не она устроила встречу Анны и Ричарда? Любовь мало значила для миссис Каин. Она всегда могла найти общий язык с богатством, положением и престижем. Любовь — это замечательно, но, как правило, она оказывается скоропортящимся товаром, в отличие от первых трёх. Она одобрительно поцеловала невестку в лоб. Анна нажала кнопку на стене, и раздался тихий сигнал. Звук застал миссис Каин врасплох, она не верила в то, что электричество войдёт в обиход. Появилась медсестра с наследником. Миссис Каин осмотрела его, фыркнула от удовлетворения и жестом попросила их удалиться.
— Молодец, Анна, — сказала старая дама, как будто её невестка выиграла школьные спортивные состязания. — Мы все очень гордимся тобой.
Собственная мать Анны, миссис Эдвард Кэббот, прибыла несколькими минутами позже. Она, как и миссис Каин, последние годы вдовела и так мало отличалась от неё внешне, что издалека их часто путали друг с другом. Но, надо отдать ей должное, она проявила куда больше внимания к внуку и дочери. Далее инспекция переместилась к цветам.
— Как мило, что Джексоны не забыли, — проговорила миссис Кэббот.
Миссис Каин подошла к этому занятию гораздо тщательнее. Она окинула взглядом нежные бутоны, а затем сосредоточилась на карточках с именами дарителей. Она шептала про себя имена, и сердце её успокаивалось: Адамсы, Лоуренсы, Лоджи, Хиггинсоны. Ни одна из бабушек не комментировала имён, которых не знала, они уже давно вышли из того возраста, когда хочется знакомиться с новыми вещами или людьми. Они обе чувствовали себя довольными, ведь родился наследник, и, похоже, вполне здоровый. Они обе теперь считали, что их послед¬ний семейный долг успешно — хотя и не ими лично — выполнен и они теперь могут перейти с авансцены в хор.
Они обе ошибались.

Близкие друзья Анны и Ричарда пошли потоком во второй половине дня с подарками и наилучшими пожеланиями, причём первые были из золота или серебра, а вторые произносились с утончённым акцентом бостон¬ского высшего света.
Когда после окончания рабочего дня к ней приехал муж, Анна была уже слегка утомлена. Ричард впервые в своей жизни выпил шампанского за обедом, — на этом настаивал старый Амос Кербс, и молодой отец не мог отказаться в присутствии всех членов Соммерсет-клуба. Он показался своей жене менее строгим, чем обычно. В длинном сюртуке и брюках в тонкую полоску он выглядел солидно, — чему способствовал рост в 186 сантиметров, — а его чёрные волосы с пробором посередине ярко блестели в свете огромной электрической лампы. Немногие смогли бы точно определить его возраст, догадаться, что ему всего тридцать три, ведь молодость никогда ничего не значила для него, важна была лишь внутренняя сущность.
Уильяма Лоуэлла Каина вновь внесли в палату, и отец осмотрел его так, будто сводил баланс в конце банков¬ского дня. Всё, похоже, в порядке. У мальчика две ноги, две руки, десять пальцев на руках, десять — на ногах. Ричард не увидел ничего, что удивило бы его, и взмахом руки попросил унести ребёнка.
— Вчера вечером я дал телеграмму директору школы Святого Павла. Уильям зачислен на сентябрь 1918 года.
Анна ничего не сказала. Было ясно, что Ричард начал работать над карьерой Уильяма.
— Ну и как, дорогая, ты уже полностью оправилась? — продолжил он расспросы. Сам Ричард не провёл в больнице ни единого дня за все свои тридцать три года.
— Да, то есть нет, я думаю, что да, — робко ответила ему жена, подавляя подступающие слёзы, которые, как она знала, будут неприятны мужу. Ответ на его вопрос был не таким, какой Ричард мог бы понять. Он поцеловал жену в щёку и вернулся в своём прекрасном экипаже в Красный дом, их фамильный особняк на площади Луисбург. С прислугой, малышом и его няней здесь теперь придётся кормить девять ртов, но Ричард не задумывался над этим.
Уильям Лоуэлл Каин получил церковное благословение и имя, которое ему дал отец ещё до рождения, в протестантской епископальной церкви Святого Павла в присутствии всех значительных особ Бостона. Архиепископ Лоуренс лично вёл службу, а Дж. П. Морган и Алан Ллойд, банкиры с безупречной репутацией, вместе с Милли Престон, лучшей подругой Анны, были избраны на роль крёстных родителей. Его преосвященство окропил святой водой головку Уильяма, и ребёнок не пикнул. Он уже усвоил подход настоящего аристократа к жизни.
Анна возблагодарила Бога за рождение здорового ребёнка, а Ричард возблагодарил Его за то, что у него есть сын, которому он оставит своё состояние. И всё-таки, подумал он, возможно, для подстраховки следует завести ещё одного. Он посмотрел на свою жену и остался ею очень доволен.



КНИГА ВТОРАЯ


5

Владек Коскевич рос медленно, и его приёмная мать скоро поняла, что со здоровьем у мальчика всегда будут проблемы. Он подхватывал ту же заразу и болезни, что и все растущие дети, но также и такие, каких у детей вообще, кажется, не бывает, и неизменно заражал всех остальных Коскевичей без исключения. Елена относилась к нему как к любому своему ребёнку и всегда решительно защищала его, когда Яцек начинал винить не Бога, а Дьявола за появление Владека в их маленьком доме.
С другой стороны, Флорентина заботилась о Владеке, как будто это был её собственный ребёнок. Она полюбила его с того момента, когда в первый раз увидела его, и с силой тем большей, что она основывалась на страхе, что никто не возьмёт замуж нищую дочь охотника. Поэтому ей суждено остаться без детей. Её ребёнком стал Владек.
Старший из братьев — тот, что нашёл Владека, — относился к нему как к игрушке, но в следующем январе он должен был оставить школу и приступить к работе в имении барона, а забота о детях — это женское дело, так учил его отец. Три младших брата — Стефан, Йозеф и Ян — не проявляли большого интереса к Владеку, а оставшийся член семьи — маленькая София — довольствовалась тем, что играла и обнималась с ним.
А вот характер и ум Владека разительно отличались от ума и характера собственных детей Коскевичей. Никто не мог отрицать ни физических, ни интеллектуальных различий. Все Коскевичи были высокими, ширококостными, светловолосыми и сероглазыми. Владек был невысок, полноват, темноволос, а глаза у него были ярко-синими. Коскевичи имели минимум притязаний на образование и уходили из деревенской школы, как только позволяли возраст или обстоятельства. А Владек, поздно начав ходить, заговорил в полтора года. Читать научился в три, ещё не умея самостоятельно одеваться. Писть научился в пять, но продолжал псать в постель.
Он стал предметом отчаяния отца и гордости — матери. Его первые четыре года на земле были знаменательны только тем, что он постоянно пытался её покинуть из-за болезней, а Елена и Флорентина старались, чтобы у него это не получилось. Он босиком бегал по деревянному дому, одетый в лоскутную одежду, на шаг позади матери. Когда Флорентина возвращалась из школы, он переключал внимание на неё, не отходя от неё ни на секунду, пока она не укладывала его спать. Деля еду на девять частей, Флорентина часто жертвовала половину своей доли Владеку, а когда он болел, отдавала всю. Владек носил одежду, которую она шила для него, пел песни, которым она его научила, и пользовался немногочисленными игрушками и подарками, выпадавшими на её долю.
Поскольку бльшую часть дня Флорентина была в школе, Владек с ранних лет хотел ходить туда с нею. Как только ему разрешили («Только крепко держаться за руку Флорентины, пока не войдёшь в школу», — требовала мать), он прошёл с ней почти десять вёрст до Слонима, чтобы начать учёбу.
Школа понравилась Владеку с первого дня, она стала для него побегом из жалкого домишки, который до того составлял весь его мир. В школе он впервые в жизни столкнулся с жестокими последствиями русской оккупации Восточной Польши. Он узнал, что его родным польским языком можно пользоваться только в семье, дома, а в школе нужно говорить исключительно по-русски. Он почувствовал в детях вокруг себя яростную гордость за угне¬тённый родной язык и культуру. Он тоже чувствовал эту гордость.
К своему удивлению, он обнаружил, что его школьный учитель Котовский не умаляет его талантов, как это делал отец. Он, как и дома, был самым младшим в классе, но вскоре поднялся над своими одноклассниками во всех отношениях, кроме своего роста. Его некрупная фигура вводила в постоянное заблуждение относительно его истинных способностей: люди всегда считают, что чем больше, тем лучше. К пяти годам Владек был первым в классе по всем предметам, кроме слесарных работ.
По вечерам, вернувшись домой, другие дети играли, собирали ягоды, рубили дрова, ловили кроликов или шили, а Владек читал и читал до тех пор, пока не до¬брался до учебников, которые ещё не читали даже его старшие брат и сестра. Постепенно Елена Коскевич начинала понимать, что получила больше, чем надеялась, когда её сын-охотник принёс домой маленькую зверушку вместо кроликов. Владек уже стал задавать вопросы, на которые она не могла ответить. Вскоре Елена поняла, что не в состоянии справиться с этой ситуацией, но
не знала, как поступить. Она неуклонно верила в судьбу, поэтому не удивилась, когда решение было принято за неё.
Однажды вечером осенью 1911 года случился первый поворот в жизни Владека. Семья только что завершила свой немудрящий ужин, состоявший из свекольного супа с фрикадельками; Яцек Коскевич сидел, похрапывая, у очага, Елена шила, а дети играли. Владек сидел у ног матери и читал. Вдруг, перекрывая шум, создаваемый Стефаном и Йозефом, ссорившимися из-за очередной раскрашенной сосновой шишки, раздался стук в дверь. Все замолчали. Стук всегда был сюрпризом для семьи Коскевичей, поскольку их жилище находилось в десяти верстах от Слонима и в шести — от имения барона. Гости почти не заходили к ним, ведь им тут ничего не могли предложить, кроме ягодного сока и компании галдящих детей. Вся семья нерешительно уставилась на дверь, но никто её не открыл, и стук повторился, уже громче. Сонный Яцек встал со стула, подошёл к двери и осторожно распахнул её. Когда они увидели, кто стоит в проёме, все поклонились — кроме Владека, который во

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: