Замечательные чудаки и оригиналы

Год издания: 2001

Кол-во страниц: 496

Переплёт: твердый

ISBN: 5-8159-0134-2

Серия : Русская литература

Жанр: Проза

Тираж закончен

Замечательный русский писатель Михаил Иванович Пыляев (1845–1900) был автором множества очерков петербургской и московской старины, собранных им в книгах «Старый Петербург» (1888), «Забытое прошлое окрестностей Санкт-Петербурга» (1889), «Старая Москва» (1891), а также печатаемой здесь в полном виде его самой знаменитой и веселой книги «Замечательные чудаки и оригиналы» (1898).

«В обыкновенной жизни чудак есть человек, отличающийся не характером, не нравом, не понятиями, а странностью своих личных привычек, образа жизни, прихотями, наружным видом и прочим. Он одевается, он ест и пьет, он ходит не так, как другие; он не характер, а исключение.
Замечательно, что в простом сословии редко встречаются чудаки, там все мыслят и действуют, как внушила им природа или пример других; но с образованием начинаются причуды, и чем оно выше у народа, тем чаще и разнообразнее являются чудаки».

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание


ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ЧУДАКИ И ОРИГИНАЛЫ

Глава I        7
Чудачества Нащокина
Голландский домик Брандта
Странности Аракчеева

Глава II    19
Суеверные генералы-эксцентрики
Подражатели странностям Суворова
Граф Каменский и генерал Вельяминов

Глава III    26
Военные повесы былых времен
Фарсы Константина Булгакова

Глава IV    39
Эксцентричный андреевский кавалер
Рассеянные люди Христофор Бенкендорф, граф Ланжерон
и Федор Остерман
Циничное неряшество князя Козловского

Глава V    46
Колдун Давьяк и его посетители
Любитель тухлятины и кавалеры пробки
Тайный иудей и мичман-вымогатель
Миллионер-золотопромышленник, бывший офеня

Глава VI    57
Вельможа граф Литта, любитель мороженого,
и жертва предсказания гадальщицы

Глава VII    62
Братья, распилившие отцовский дом
Граф Румянцев в роли экономки
Купец Чупятов, принц мароккский
Любитель рвать зубы и камер-юнкер Рококо

Глава VIII    73
Легендарный силач моряк Лукин
Поручик Телегин с железной головой

Глава IX    79
Загадочные иностранцы в России: граф В—кий,
графиня де-Ламот, барон Жерамба и граф Визапур

Глава Х    90
Самодуры вельможи 18-го столетия

Глава XI    102
Остряки и шалуны Лунины и князь Александр
Сергеевич Меншиков

Глава XII    114
Скупцы и хлебосолы, неряхи и вруны

Глава XIII    124
Скупой Демидов и филантроп Грузинский
Адмирал Ушаков и генерал Львов
Любители придворных церемоний
Самодуры из рода князей Голицыных

Глава XIV    136
Князь Григорий
Граф Васинька
Помещик Струйский
Поэты Костров и Петров

Глава XV    149
Жрецы Аполлона и любители покойников
Помещики-приобретатели Кротков, Мацнев и Фалеев

Глава XVI    156
Миллионер-бродяга
Живой шахматный автомат
Причуды страстного охотника
Казнь миллионера-палача

Глава XVII    167
Эксцентрики Голицыны
Замечательная старушка Загряжская
В Сенат с поленом под мышкой
Любители путешествий и скорой езды

Глава XVIII    177
Былые уличные оригиналы
Петербургские индусы и прочие азиаты

Глава ХIХ    187
Хлебосольный Демидов и любитель поминок Л—ев
Петербургский крез В—ий и шалун Паша Булгаков

Глава ХХ    195
Индиец-ростовщик и алхимик Гамулецкий
Кабардинский принц и человек-пушка
Петербургские Филемон и Бавкида

Глава XXI    207
Собиратель антиков Д—ов
Еще о князе Иване Голицыне
Моряк-проказник С—н
Чудак-книгопродавец Лисенков

Глава XXII    219
Придворный капельмейстер О.А.Козловский
в крестьянском тулупе
Тайные общества шутников
Квакеры и проказы Вакселя
Герой краснословия полковник Тобьев
Кулачный боец «Турок» и казак Зеленухин

Глава XXIII    231
Американец Рандольф и откупщик К—ов
Мнимый труп под окном красавицы
Пожиратель рюмок и любитель кошек

Глава XXIV    242
Винные откупщики и грек Зой Павлыч
Человек в маске
и костюмированные собаки
Фокусник Апфельбаум и чревовещатель Ватермар
Мужичок-волшебник и босая г-жа Рединг

Глава XXV    252
Феноменальные силачи и чудак-балетоман
Граф Потемкин и театрал Каменский
Любитель путешествий и учитель французского

Глава XXVI    263
Старухи Офросимова, Хитрова и Юсупова
Архарова и Протасова
Кошколюбивые дамы


ОРИГИНАЛЫ И ЧУДАКИ

Русские чудаки    275
Чудаки-завещатели    298
Знаменитые дуэли в России    301
Русские лгуны    317
Русские силачи    338
Штукари и фокусники    350
Судебные ошибки    365
Незаметные герои    378
Русские самородки    394
Пари и спорщики    433
Шутники    446
Загадочные люди    476

Почитать Развернуть Свернуть

ГЛАВА I
Чудачества Нащокина
Голландский домик Брандта
Странности Аракчеева


В обыкновенной жизни чудак есть человек, отличающийся не характером, не нравом, не понятиями, а странностью своих личных привычек, образа жизни, прихотями, наружным видом и проч. Он одевается, он ест и пьет, он ходит не так, как другие; он не характер, а исключение. Замечательно, что в простом сословии, близком к природе, редко встречаются чудаки; там все растут, воспитываются, чувствуют, мыслят и действуют, как внушила им природа или пример других; но с образованием начинаются причуды, и чем оно выше у народа, тем чаще и разнообразнее являются чудаки.
В старину, даже не более пятидесяти лет тому назад, было гораздо более людей странных, с резкими особенностями, оригиналов и чудаков всякого рода, чем теперь. Такое явление понятно: причудливость есть следствие произвольности в жизни, и чем более произвольность господствует в нестройном еще обществе, тем более она порождает личных аномалий.

В двадцатых годах текущего столетия весь интеллигентный мир в Петербурге и Москве был в дружественных отношениях с симпатичным гвардейским офицером-измайловцем Павлом Воиновичем Нащокиным. Своеобразный ум последнего, его талантливая широкая натура и превосходное сердце высоко ценились всеми тогдашними нашими писателями; как Пушкин, так и Гоголь были его друзья; он воспитывался вместе с Львом Пушкиным в Царскосельском лицее. Несмотря на то, что Нащокин прожил на своем веку не одну тысячу душ и спустил на разные затеи целый ряд наследств, Александр Пушкин высоко ценил его житейскую опытность и любил следовать его советам. По его рассказу он написал «Дубровского», которого сам видел Нащокин в остроге одного белорусского города; герой повести, небогатый дворянин, был доведен до нищеты богатым своим соседом; по просьбе Пушкина Нащокин написал несколько очерков своего детства и рассказов о своих предках. Нащокин не раз выручал в трудные минуты поэта. Существует предание, как после смерти Пушкина Нащокин с Вяземским и еще с кем-то разделили последние деньги, нашедшиеся у него в бумажнике, с клятвой их хранить навсегда, в знак памяти. Это были три двадцатипятирублевки, на которых они написали год, день, число и час его смерти. Интересно, уцелели ли эти бумажки? Нащокину Гоголь посвятил несколько лучших глав во второй части своих «Мертвых душ». Известный петербургский откупщик, миллионер Бенардаки, близкий к Гоголю, предлагал Нащокину, когда его дела приняли тугой оборот, принять у него место воспитателя его детей.
Нащокин был человек очень добрый; он прожил на своем веку несколько состояний; судьба почти до последней минуты баловала его. Случалось, что у него в доме не было копейки и он топил камин мебелью — и вдруг новое богатое наследство валилось ему с неба. Нащокин, избалованный богатой матерью, почти с юношеских лет предался свободной и совершенно независимой жизни; живя на всем готовом в доме родительницы, он нанимал бельэтаж одного большого барского дома на Фонтанке для своих друзей. Сюда он приезжал ночевать с ночных игр и кутежей и сюда же каждый из знакомых его мог явиться на ночлег, не только один или сам-друг, но мог приводить и приятелей, вовсе незнакомых хозяину, и одиноких и попарно. Многочисленная прислуга под управлением карлика Карлы-головастика обязана была для всех раскладывать по полу матрацы со всеми принадлежностями приличной постели, парным — в маленьких кабинетах, а холостякам — в больших комнатах, вповалку на полу. Сам хозяин, явясь ночью, спрашивал только, много ли ночлежников. Утром все обязаны были явиться к кофе и чаю. Случалось, что в торжественные дни рождения его гвардейская молодежь с красотками, после великолепного завтрака или обеда, сажали в четырехместную карету, запряженную четверкой лошадей, его карлика-дворецкого с кучей разряженных девиц, а сами, сняв мундиры, в одних рейтузах и рубашках, засев на место кучера и форейтора и став на запятках вместо лакеев, — летели во всю конскую прыть по Невскому проспекту, по Морской и по всем лучшим улицам! Конечно, все это могло совершаться в начале двадцатых годов, а в тридцатых об этом времени вспоминали только с сожалением.
Так в период буйной и безумной молодости Нащокина деньги были ему нипочем: он удивлял многих обстановкой своей холостой квартиры, своими рысаками и экипажами, выписанными прямо из Вены, и своими вечерами, на которых собирались все как русские, так и французские актеры. Умный и образованный человек со вкусом, он бросал деньги, покровительствуя художникам и артистам; он любил жить и давал другим жить. Залы у него были полны произведениями начинающих художников; одних собственных его портретов было более сотни, он их раздаривал знакомым, как теперь дарят фотографические карточки; все его кучера, собаки, лошади были тоже перерисованы молодыми художниками. Он покупал все, что попадалось ему на глаза: фарфор, бронзу, бриллианты и бирюзу, которую считал за амулет. В особенности дорого ему обходились бенефисные подарки актрисам. Причудам его не было конца; так что однажды за маленький восковой огарок, перед которым Асенкова учила свою лучшую роль, он заплатил ее горничной шальную цену и обделал в золотой футляр, который вскоре и подарил кому-то из знакомых. Нащокин одно время был страстно влюблен в эту актрису и, чтобы вылечиться от безумной страсти, придумал следующую хитрую штуку. Он нарядился в женский наряд и прожил у артистки в качестве горничной более месяца. Это обстоятельство и послужило Пушкину сюжетом к его «Домику в Коломне».
Щедрость Нащокина к артистам доходила до того, что известному Вьетану он подарил скрипку, с которой знаменитый артист объехал всю Европу. Подобные дорогие причуды, да вдобавок карточная игра, в которой он являлся, впрочем, не игроком, алчущим выигрыша, а страстным любителем сильных ощущений, в тридцатых годах сильно расстроили его состояние, тем более что он обзавелся цыганкой, известной в то время в Москве красавицей Ольгой Андреевной, дочерью Стеши, прозванной Каталани. В то время любовь к цыганке была самая разорительная, песни чернооких красавиц разнеживали и одурманивали всех кутящих богачей. На вечерах гитара такой цыганки наполнялась по нескольку раз золотом и ассигнациями и много раз была опоражниваема и потом снова наполнялась. Эти приношения носили название «угольковых» и многим опустошали карманы. Нащокин для цыганки держал экипажи с парой вяток и шведок; за нее он дал крупный выкуп хору; у нее собиралось самое разнообразное общество: цыгане, франты, актеры, литераторы, купцы, сюда заезжал и Пушкин слушать цыганские песни. Постоянным гостем ее был и известный князь Гагарин, тоже чудак большой руки, прозванный за свою худобу «Адамовой головой»; он был бретер и храбрец, выигравший в 1812 году у офицеров пари, что доставит Наполеону два фунта чая. И доставил, и только по благосклонности императора благополучно возвратился в русский лагерь. У Нащокина от цыганки был сын, дворняжка, ненавидевший комнаты. Находя в мальчике сходство с квартальным надзирателем их квартала, он велел портному сшить на мальчика полный мундир квартального того времени, заказав и треугольную шляпу, и оправдывался в этой проделке, говоря: «Ведь наряжают же детей гусарами, черкесами, казаками, почему же мне не нарядить его квартальным, когда я так уважаю полицию».
Однажды у цыганки Нащокин проиграл все, что у него было: часы, столовое серебро, наконец, карету с лошадьми и даже Оленькины сани с парой вяток. Выигравший, захватив серебро, вещи и в выигрышной карете, еще темным утром поехал домой, приказав сани с вятками отправить за ним. Нащокин добродушно посмеивался над подобной аккуратностью игрока. Цыганка, узнав утром об исчезновении вяток, нисколько не огорчилась: она привыкла или знала, что все скоро возвратится к ней, и, действительно, скоро зажила прежней роскошной жизнью. Любовь к цыганке Нащокина послужила Куликову сюжетом для его водевиля «Цыганка». Нащокин сам рассказывал, что, сидя в театре, он видел на сцене себя и свою сожительницу. От этой цыганки он освободился тем, что, оставив ей весь свой дом в Москве, вместе с хорошей суммой денег в шкатулке, сам тайком уехал в подмосковную, к приятелю, где перевенчался на своей однофамилице и поселился на некоторое время в Туле.
Нащокин, как мы заметили, любил хорошо покушать и также кормить своих гостей почти насильно. Обеды заказывать и говорить про кушанья он был большой охотник. За столом у себя он потчевал гостей до упаду, ежеминутно вскакивал и кричал на прислугу: видишь, мало взяли, попроси, покланяйся, и если это было неуспешно, то сам упрашивал не хуже известного крыловского Демьяна. Не возьмет гость — он считал большой обидой. Редкий из его гостей выходил у него из-за стола, не упитавшись так, что еле несли ноги. На обеды он приглашал за несколько дней, а в день обеда присылал дворецкого напомнить, чтобы не забыли. У него нередко подавали на стол паштет, при вскрытии которого выходил карлик, держа в одной руке паштет уже съедобный, а в другой руке — букет с цветами.
Существует предание, что Петр Петрович Петух списан Гоголем с Нащокина.
По смерти Пушкина Нащокин переехал жить в Москву, тут уже пошла не радужная сторона его жизни, но он не унывал и вел почти ту же самую петербургскую жизнь. Он ездил почти ежедневно в Английский клуб, выписал себе из Парижа дорогой кий, хранившийся всегда под сбережением маркера, и продолжал мотать деньги, ссужая встречного и поперечного. Иногда, в критические минуты, ему вдруг падали наследства от какого-нибудь дальнего родственника, то уплачивал ему кто-нибудь старый карточный должок и т.д. Но все эти неожиданности скоро исчезали. Своей роскошной жизни он не покидал и понемногу стал распродавать свои богатые коллекции: монеты, картины, фарфор, бронзу и т.д. Между замечательными редкостями, находившимися в его квартире, был один двухэтажный стеклянный домик, аршина два длины, каждая отдельная часть и украшения которого были им заказаны за границей — в Вене, Париже и Лондоне. На этот домик, стоивший ему до сорока тысяч рублей, съезжалось любоваться все лучшее тогда петербургское общество. Домик этот был потом заложен и перезаложен в Москве за двенадцать или тринадцать тысяч, и теперь неизвестно, у кого находится такая редкая, трудно сбываемая игрушка. Домик был продолговатый правильный четырехугольник, обрамленный богемскими зеркальными стеклами, и образовывал два отделения, верхнее и нижнее. В верхнем помещалась сплошная танцевальная зала со столом посередине, сервированным на шестьдесят кувертов. По четырем углам залы поставлены были четыре стола и бронзовые канделябры на малахитовых подстоях, на потолке, вылепленном в мавританском стиле, висели три серебряные люстры, каждая по пятидесяти свечей, в одном углу стоял рояль, в другом арфа — первый был работы Вирта, вторая — Эрара, на первом жена владельца играла небольшие пьесы, употребляя для ударов по клавишам вязальные спицы. В зале помещались ломберные столы с картами, были даже щеточки и мелки для карточной игры. Вся зала была украшена тропическими растениями, так искусно сделанными в Париже, что казалось, эти растения были живыми. Нижний этаж представлял жилые покои и был наполнен всем, что только требовалось для какого-нибудь царственного жилища. Заказывая эту игрушку и долго обдумывая ее, он не позабыл ни малейшей безделицы богатого домашнего быта.
В этих жилых покоях, стены которых были то мраморные, то покрытые разноцветным штофом, были и микроскопические картины, писанные масляными красками, и пианино и ноты, и полная миниатюрная библиотека, и целый арсенал оружия, ящик с пистолетами Лепажа, сигары, бильярд и т.д. И все эти лилипутные вещи, серебряные столовые тарелки и блюда, сделанные отдельно, замечательными художниками, должны им были стоить большого труда и терпения, начиная от рояля, фортепиано, до библиотеки; для печатания только одних заглавий книг необходимо было придумывать такой мелкий шрифт, который можно видеть только на наших ассигнациях. Паркет в обоих этажах был мозаичный. Сводчатый подвал под домиком вмещал погреб, в котором в открытых ящиках хранились всевозможные дорогие вина, укупоренные за границей.
Не забыта ни одна мелочь, даже восковая свечка, приготовленная для зажигания канделябр. В одной из комнат сидят пестро одетые дамы, а в дверях — фигура военного времен очаковских. Хозяйка приветствует его рукой; в другой комнате хозяин и гость кушают кофе; в бильярдной идет игра, все фигуры одеты в надлежащие тому времени костюмы. Жизнь старого русского дома искусно схвачена в целом ряде моментов.
Разорившись, Нащокин заложил курьезную модель своего московского дома нотариусу Пирогову, последний рассчитывал с хорошим барышом продать ее чуть ли не в казну как большую редкость, покупка не состоялась, и модель долго не продавалась у известного в Москве в пятидесятых годах антиквара Волкова. Эта старинная барская редкость несколько лет тому назад была выставлена на ремесленной выставке и затем продавалась с аукциона.

Говоря о причудных игрушках доброго старого времени, мы не можем не упомянуть о другом таком же миниатюрном домике, который назначался для поднесения императору Петру Великому.
В Утрехте в начале XVIII столетия жил богатый негоциант Брандт, посвятивший себя искусству, для которого нет настоящего имени, но которое можно назвать миниатюрной механикой. Он достиг в этом такого совершенства, что все его работы ценились очень высоко. Когда Петр Великий приехал в Амстердам, Брандт находился в этом городе. Государь, увидев работы его, удивился терпению и искусству, с какими они сделаны. «Дорого бы я дал, чтобы иметь у себя какую-нибудь особенную отличную работу Брандта», — сказал однажды государь. Брандт, узнав об этом, решился сделать для государя миниатюрный голландский домик со всем убранством, мебелью, домашними принадлежностями. Он работал не отрываясь только двадцать пять лет. И что это была за прелесть! Что за чудо! Этот настоящий дом со всеми мелочами, со всем голландским комфортом, до малейшей безделицы. Здесь были обои, сделанные на утрехтских фабриках. Белье, вытканное лучшими утрехтскими мастерами; серебряная посуда была отлита в нарочно приготовленных самим Брандтом формах, которые он потом уничтожил. Фарфор был выписан из Японии. Этого мало: даже книга была напечатана в Майнце такая, что ее можно было спрятать в ореховую скорлупу. Потом хрустальная люстра, отделанная с удивительным искусством; клетка, в которой и муха едва могла бы поместиться; столовая комната с мраморным полом; чайный стол со всем прибором; картинная галерея; кабинет редкостей; спальная с кроватью, убранная самыми роскошными тканями, и проч. Окончив все это, Брандт послал в Петербург письмо, в котором уведомлял, что работа эта окончена, и просил позволения представить ее государю. Петру Великому в то время было не до игрушек — он находился в походе. Резидент, получивший в Петербурге известие о том, велел, прежде доклада царю, осведомиться, сколько Брандт хочет взять за свою работу. Такой вопрос огорчил художника, двадцать пять лет жизни посвятившего на эту работу и по богатству своему не имевшего нужды в деньгах; он не захотел после этого посылать в Петербург свое произведение, которое, таким образом, осталось в Голландии и как любопытная вещь показывается путешественникам в Гааге.

Возвращаясь опять к характеристике Нащокина, мы находим, что иногда на вечера к нему собиралось немало оригиналов и чудаков того времени, он ловко умел их вызывать на разговоры и воспоминания. Так, у него бывала одна старушка княгиня, которая в молодости была страстно влюблена в Потемкина и выпросила у него на память голубую ленту, с которой всю жизнь не расставалась ни днем, ни ночью. Притом эта барыня отличалась необыкновенной скаредностью и не шила себе платьев чуть ли не с кончины великолепного князя Тавриды; вместо чепца носила она на голове шлык из платка, платье было заплатанное, грязное, и при всем своем неряшестве носила через плечо на груди потемкинскую ленту.
Он особенно покровительствовал также всем вралям и собирал их для потехи целыми десятками на свои вечера. В последние годы своей жизни Нащокин предался модной тогда страсти к вызыванию духов и столоверчению. Они беседовали с духами посредством столиков и тарелок с укрепленными в них карандашами. Он вызывал большей частью умерших своих друзей — Пушкина, Брюллова. Исписав горы бумаги, он вскоре сжег все написанное и отслужил в доме молебен. После этого он познакомился с одним евреем-доктором, известным тогда в Москве и проживавшим в глуши — в Сокольниках. Этот эскулап привлекал к себе богатых москвичей тем, что будто бы нашел средство делать золото и при лунном свете с помощью розы сгущать его на левой ладони руки в настоящие рубины. Нащокин оказался одним из первых его адептов, он полюбил алхимию. Доктор стал тянуть у него деньги и обирать последние его крохи. При алхимических опытах он говорил ему:
— Нам недостает только одного растения, которого не найдешь в России.
— А какое же это растение? — спрашивал Нащокин.
— Баранец.
— Что это за баранец?
— Трава, которая пищит на заре, как ребенок, когда вытаскиваешь ее корни.
— А где можно ее достать?
— В Азии, на горах.
— Что же? — произносил решительно Нащокин. — Мы можем туда съездить. В скором времени я получу с князя десять тысяч рублей.
— Будем надеяться!
Нащокин, получив эти деньги, повез их доктору, но последний за разные мошенничества был выслан на жительство в Сибирь. Нащокин приуныл. Скоро полученные деньги были истрачены, кредита также нигде не было. Жил тогда в Москве полковник К., человек более чем богатый, добрый, известный франт и волокита до поездки за границу, но сделавшийся отъявленным филантропом по возвращении в Москву; про него ходили слухи, что будто он, как и Чаадаев, принял католичество. К. по первому требованию вручал по пяти рублей бедным офицерам и по десяти — штаб-офицерам. Нащокин стал обращаться к нему в критические минуты.
— Подай вспомоществование бедному штаб-офицеру, Александр Степаныч, — говорил он серьезным тоном.
Нащокин получал постоянно от К. этот пенсион, когда приходила ему крайняя нужда. К. тоже был большой оригинал. Перед смертью Нащокин опять получил довольно порядочное наследство, принимал к себе калик перехожих, странников, странниц и разных бродяг, которые всегда что-нибудь у него воровали.

Известный граф Аракчеев, о котором в свое время иначе не говорили как шепотом и пред домом которого, на Литейной, проезжая мимо, всякий сдерживал дыхание и затаивал мысль, — отличался большими странностями. Аракчеев очень боялся отравы и за обедом каждое блюдо, прежде чем его начать, давал немного своей собачке Жучку* и после того уже ел сам; даже после стола, когда подавали кофе, то он сперва отливал немного собаке на блюдечко и после того уже пил из своей чашки.
Аракчеев безмерно любил быструю езду — в свое Грузино из Петербурга он ездил восемь часов. Грузино от Петербурга отстояло на 1211/2 версты; выезжал он постоянно из столицы в 6 часов утра и в 2 часа пополудни был уже у себя в Грузине — ему выставляли поставу на каждой полустанции. Таких верст между Петербургом и Грузино он сделал во всю свою жизнь около 90 тысяч. Был еще и другой такой любитель скорой езды — это военный генерал-губернатор Восточной Сибири М.С.Корсаков; за такую страсть последний поплатился жизнью, нажив смертельную болезнь в почках. Корсаков, несмотря на частые приезды в столицу из дальней Сибири, во всю свою службу не проехал и четверти того расстояния, что сделал на лошадях Аракчеев.
В числе странностей Аракчеева была какая-то во всем азартная поспешность, а затем ранжир. Он не только людей, но и природу подчинял своему деспотизму. Когда грузинское имение поступило к нему, то равнять и стричь было главной его заботой: ни одно дерево в саду, по дороге и деревням не смело расти выше и гуще назначенного ему Аракчеевым; сад и все деревья в имении по мерке стриглись. Деревни все он вытянул в прямую линию, и если случалось по необходимости сделать поворот, то он шел или под прямым углом или правильным полукругом.
Все старое было истреблено с корнем — следов не осталось прежних сел и деревень; даже церкви, если они приходились не по плану, были снесены, а кладбища все заровнялись так, что не осталось и следов дорогих для родных могил. Немало было пролито и слез, когда солдаты ровняли кладбища; многих старух замертво стаскивали с могил, так они упорно отстаивали эту святыню, по русскому поверью. Берега реки Волхова, на которых было расположено имение, были покрыты лесом: Аракчеев приказал вычистить берега; лес рубился на свал и сжигался на месте. Все распоряжения были невозможно бестолковы. Так, канавы копались зимой, во время морозов, дороги насыпались в глухую осень, под проливными дождями. Деревни строились разом и с такой поспешностью, точно будто к смотру!
Помещичья жизнь Аракчеева отличалась неслыханной дисциплиной. У Аракчеева был написан свой талмуд для крестьян, в котором излагались мельчайшие правила на все случаи жизни крестьянина, даже, например, как и кому ходить в церковь, в какие колокола звонить, как ходить с крестным ходом и при других церковных церемониях. Несколько тысяч крестьян были превращены в военных поселян: старики названы инвалидами, взрослые — рядовыми, дети — кантонистами. Вся жизнь их была поставлена на военную ногу — они должны были ходить, сидеть, лежать по установленной форме. Например, на одном окошке ? 4 полагалась занавесь, задергиваемая на то время, когда дети женского пола будут одеваться. Обо всех мелочах в жизни каждого крестьянина Аракчеев знал подробно; в каждой деревне был шпион, да еще не один, который являлся лично к самому Аракчееву каждое утро и подробно рапортовал о случившемся.
Чуть ли не первое шоссе в России от Чудова до Грузина было построено руками его крестьян. Строено оно было на остатки сумм, отпущенных на военное поселение. Обошлось оно в миллион рублей ассигнациями. Подряд взял голова грузинской вотчины, или, вернее, сам Аракчеев, потому что барыши он брал себе, а задельная плата поступала в банк за бедных должников: богатые крестьяне ничего не получали за свою работу. Зачем? Они и без того были богаты. Чистого барыша от этой постройки Аракчеев взял 600 тысяч рублей, остальные 400 поступили в банк за долги.
Аракчеев любил ссылаться на свою бедность и бескорыстие. Так, при вступлении на престол императора Николая I Аракчеев недомогал; в это время при дворе с особенным участием стали заботиться о расстроенном его здоровье и настойчиво советовали ему ехать за границу для лечения. Аракчеев говорил, что у него нет на это денег, тогда в уважение его стесненных обстоятельств ему было выдано высочайшее пособие в размере 50 тысяч рублей. Сконфуженный такой неожиданностью, Аракчеев пожертвовал эти деньги в Екатерининский институт, а чтобы вывернуться из затруднительного и неловкого положения, предложил через министра двора купить у него за 50 тысяч фарфоровый сервиз, подаренный ему императором Наполеоном I, мотивируя свое предложение тем, что сервиз с императорским гербом неприлично иметь в частных руках. Предложение Аракчеева было принято и сервиз куплен, и ему пришлось отправиться за границу. За границей Аракчеева принимали более чем равнодушно; здесь он, желая напомнить о своем прежнем величии, напечатал в Берлине по-французски письма к нему императора Александра I. Этот поступок усилил справедливое к нему негодование императора и окончательно подорвал его поприще. Когда Аракчеев выезжал во Францию, таможня отобрала у него серебряные вещи, предлагая возвратить ему при обратном выезде его из Франции или изломать их и отдать ему. Он выбрал последнее, но когда таможенный служитель стал разбивать серебряный чайник, он пришел в бешенство, бросился на него и схватил за горло. Сопровождавшие Аракчеева с трудом освободили его. По возвращении своем из-за границы Аракчеев, лишенный уже всех своих должностей, проводил время уединенно, развлекаясь только в обществе молодых экономок. Так влачил дни до своей кончины этот замечательный человек, только не по уму и способностям, как говорит Михайловский-Данилевский в своих записках, цитируя слова императора Александра I, а по усердию и трудолюбию, по холодности и жестокости, по отсутствию мысли в действиях, по привязанности к одной форме и внешности.



ГЛАВА II
Суеверные генералы-эксцентрики
Подражатели странностям Суворова
Граф Каменский и генерал Вельяминов


Лет шестьдесят тому назад всему Петербургу был известен своими эксцентрическими странностями и своим служебным педантизмом, превосходившим самый педантизм известного графа Аракчеева, генерал Н.И.Д—ов, бывший начальник всех кадетских корпусов. Одно из главных его чудачеств было, на котором он был помешан до смешного, что он вылитый портрет императора Наполеона I; сходство некоторое он имел с этим государем, но не до того поразительное, как он полагал. Кроме этого, он был суеверен до невозможного. У всех его дверей были прибиты найденные им подковы как знак благополучия. В его спальне сидел в клетке петух, для отогнания домового.
К числу других его предрассудков принадлежал в особенности тот нелепый русский предрассудок, который считает встречу со священником самым несчастным предзнаменованием. Рассказывали хорошо знавшие этого генерала люди, что неоднократно, выехав со двора и увидев из окна кареты переходившего ему дорогу священника, он выскакивал из экипажа, испрашивал у батюшки с почтительнейшим видом благословения и затем убедительнейше упрашивал его сесть в его карету. Как только священник исполнял его желание, Д—ов приказывал кучеру скорей ехать домой. Приехав к себе, он учтиво высаживал священника из экипажа и вводил его в свои комнаты, где в одной из комнат, с одной дверью, он, делая вид, что ему нужно отдать какое-нибудь домашнее приказание, быстро выходил из комнаты и столь же быстро запирал дверь на ключ, который брал в карман, и, уверенный в том, что этот священник уже не перейдет ему дорогу, сам быстро уезжал туда, куда призывали его дела. Такие похищения духовных лиц долго подавали повод к весьма странным недоразумениям. Затем уже местное духовенство (генерал жил на Васильевском острове) и причты, завидя высокую карету четверкой цугом, с двумя лакеями в военных ливреях на запятках, навастривали лыжи и быстро утикали, чтобы не попасть на несколько часов под ключ его высокопревосходительства.
Он имел весьма оригинальную манеру менять на себе сорочку. Камердинер должен был держать перед ним чистую таким образом, чтобы он мог вскочить в нее. Д—в, сняв рубашку, отходил от слуги шага на три, крестился, бросался к сорочке и опять назад, и так до трех раз; в третий раз он вскакивал в растопыренную перед ним рубашку и уже оставался в ней.
В доме у него, находившемся в Москве, на Басманной, там, где теперь Константиновский межевой институт, была образная, наполненная множеством икон, размещенных в несколько ярусов. Однажды в образной с ним находился священник, к которому Д—ов был расположен. Генералу пришло в голову приложиться к какому-то образу, находившемуся наверху. Он был в затруднении, как это исполнить, уже хотел было приказать снять образ, но священник заметил, что это совершенно лишнее и что в подобном случае достаточно одного усердия почтить святыню. Что же делает генерал? Он складывает пальцы, целует их и посылает образу воздушный поцелуй.
Генерал очень любил играть в карты и, отправляясь на игру, входил предварительно в свою образную и там пред образом молился о выигрыше, обещаясь в таком случае принести ему в жертву какое-либо украшение.
Во время стоянки кадет в лагере вернейшее средство удержать его от прихода к кадетам, на которых он наводил тоску постоянными и однообразными нравоучениями, было положить на пути от его палатки к лагерю кресты из соломинок или из чего придется. Увидя такой крест, Д—в обыкновенно возвращался назад.

В числе больших причудников был известен в русской армии в царствование Александра I генерал В.Г.Костенецкий. Жизнь вел он необыкновенно оригинальную: одевался в длиннополый военный сюртук и носил какую-то необыкновенно высокую форменную фуражку. Комнат зимой никогда не топил, и ему в них не было холодно. Возле крыльца дома была всегда наметена большая куча снегу, и он, как только поутру встанет с постели, то есть с жесткого кожаного дивана, с такой же головной подушкой, без простыни и одеяла, тотчас же отправляется голым в эту кучу снега и в ней барахтается, и когда потом войдет в комнату, то пар идет с него, как после бани. Чай пил он тоже не по-обыкновенному: он обходился без чайника, клал чай прямо в стакан, наливал его горячей из самовара водой, и когда чай настаивался, тогда он пил его без сахара и потом жевал чайные листья. Пища его была самая простая: борщ, каша и изрезанная говядина. Водки и вина не пил вовсе.
Костенецкий, несмотря на свой миролюбивый характер, боялся мщения и предполагал, что его когда-нибудь да отравят. Чтобы предупредить такую опасность, он хотел приучить себя не бояться никакой отравы, и для этого он носил всегда в кармане кусок мышьяку, который ежедневно поутру лизал языком по нескольку раз, каждый день постепенно увеличивая количество лизаний, и таким способом довел себя до того, что уже довольно значительный прием мышьяка, который был бы смертельным для всякого другого человека, на него не производил никакого вредного действия.
Он производил преоригинальные учения. Рано на заре он приказывал находившемуся при нем трубачу трубить тревогу, указывал, куда скакать батарее, а сам, вскочив на коня, скакал туда во весь опор — и, прискакав на место, в поле, долой с коня, и голый катался по траве и росе. Это была его суворовская утренняя ванна. Между тем батарея по тревоге летела туда же во весь опор и находила уже Костенецкого выкатавшимся на росе, одетым и на коне, и тотчас же начиналось ученье все на марш-марше и по-боевому. Вдруг Костенецкий командует: «? такой-то ранен!» И этот ? должен был слезть с лошади и пешком отойти в сторону, а другой заступить его место. Затем опять команда: «? такой-то убит!» И убитый должен был упасть на землю и лежать, а другой заступить его место, и подобно тому в этом же роде.
Генерал Костенецкий был высокого роста, широк в плечах, стройный и красивый мужчина с самым добрым и приветливым лицом и обладал необыкновенной физической силой. Характера был доброго, имел нежное сердце, но вспыльчив в высокой степени. Человек он был с сильными страстями, любил женщин, а еще более был любим ими, но никогда не был женат. Он был страстно влюблен в красавицу княжну Р—в и вел себя как влюбленный юноша-прапорщик, давая пищу насмешкам всего лагеря под Красным Селом. Генерал служил в артиллерии, знал превосходно свое дело и был в полном смысле военным. Много ходило в то время рассказов о его необыкновенной физической силе: он разгибал подковы, сгибал серебряные рубли. Однажды, в Киеве, в одном обществе дамы, желая подшутить над ним, поднесли ему на тарелке очень искусно сделанную каменную грушу и просили его скушать. Костенецкий, заметя обман, взял грушу в руку и, как бы нечаянно раздавивши ее, воскликнул: ах! — какая она мягкая.
Один из случаев его жизни рассказан Михайловским-Данилевским. В одном из сражений с французами в 1809 году, когда на батарею, которой он командовал, бросились польские уланы, перебили всю прислугу и, разумеется, взяли бы батарею, Костенецкий, схвативши банник, начал валять им направо и налево, многих перебил, а других прогнал. Когда император Александр Павлович благодарил его за такой подвиг, он сказал государю, что надобно бы ввести в артиллерию вместо деревянных железные банники. Государь возразил ему: «Мне нетрудно сделать это, но где найти таких Костенецких, которые могли бы владеть ими!» Генерал Костенецкий носил в обществе кличку всеславянского генерала и был известен шутками вроде таких: cabinet (как бы нет), domestique (дом мести) и т.д. Этими корнесловами известный адмирал Шишков хотел в свое время доказать, что все языки происходят от славянского.
Костенецкий умер в Петербурге от холеры в 1831 году.

Великий Суворов, отличавшийся, как известно, большими странностями, которые даже у его современников рождали сомнения, в здравом ли он уме, имел также многих подражателе

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: