Полеты в одиночку

Год издания: 2003

Кол-во страниц: 168

Переплёт: твердый

ISBN: 5-8159-0266-7

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Автобиография

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 90Р

«В первой части этого повествования я направляюсь в Восточную Африку на первую в своей жизни должность, но в повседневной работе мало захватывающих событий, поэтому я расскажу лишь о тех моментах, которые глубоко засели в моей памяти. Во второй части, где описывается моя служба в ВВС, мне не пришлось выбирать или отбрасывать отдельные эпизоды, так как каждый момент — во всяком случае, для меня — был незабываемым».

 

 

Roald Dahl
GOING SOLO
1986
перевод с английского И.Кастальской

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

В дальние края 6
Дар-эс-Салам 22
Симба 29
Зеленая мамба 38
Начало войны 46
Мдишо из племени мванумвези 60
Летная школа 68
Как я выжил 80
Первая встреча с противником 100
Артиллерийский корабль 115
Афинское сражение 119
Предпоследний день 126
Крах в Аргосе 141
Палестина и Сирия 151
Домой 161

Почитать Развернуть Свернуть

Посвящается моей матери
Софии Магдалене Даль
1885—1967


В жизни каждого из нас не так уж много значительных событий. В основном она наполнена мелкими повседневными делами и происшествиями. А посему к жизнеописанию необходимо подходить предельно избирательно и, чтобы не наскучить читателю описанием малозначащих фактов, надо сосредоточиться на тех, о которых сохранились самые живые воспоминания.

Первая часть этого повествования служит продолжением рассказа о моем детстве, описанном в книге «Мальчик». Я направляюсь в Восточную Африку на первую в своей жизни должность, но в повседневной работе мало захватывающих событий, поэтому я расскажу лишь о тех моментах, которые глубоко засели в моей памяти.
Во второй части этой книги, где описывается моя служба в ВВС, мне не пришлось выбирать или отбрасывать отдельные эпизоды, так как каждый момент — во всяком случае, для меня — был незабываемым.

Р.Д.


В ДАЛЬНИЕ КРАЯ


Судно, увозившее меня из Англии в Африку осенью 1938 года, именовалось пароходом «Мантола». Это была давно не крашеная, облезлая старая посудина водоизмещением 9 000 тонн, с единственной высокой трубой и вибрирующим двигателем, от колебаний которого дребезжала посуда в кают-компании.
Нам предстояло двухнедельное путешествие из порта Лондон в порт Момбаса с заходом в Марсель, на Мальту, в Порт-Саид, Порт-Судан и Аден.
Теперь до Момбасы можно долететь всего за несколько часов, и в этом нет больше ничего волшебного и сказочного, но в 1938 году такое странствие походило на длинную вереницу камней, по которым переходишь поток, да и путь из дома до Восточной Африки был долгим, особенно если по договору с «Шелл Компани» тебе предстояло провести там целых три года.
Мне было двадцать два года, когда я туда отправился. Мне будет двадцать пять лет, когда я снова увижу своих родных и близких.
Больше всего в том путешествии меня поразило странное поведение моих попутчиков. До этого мне ни разу не приходилось сталкиваться с этой особенной породой англичан, которые своими руками создавали империю и всю жизнь трудились в самых далеких уголках британских владений.
Пожалуйста, не забывайте, в 30-е годы Британская империя все еще оставалась очень даже Британской империей, и те мужчины и женщины, что держали ее на плаву, составляли такую человеческую породу, с которой большинство из вас никогда не встречалось, а теперь уж никогда и не встретится. Я считаю, мне очень повезло, что я сумел хотя бы мельком взглянуть на этот редкий биологический вид, пока принадлежащие к нему особи еще бродили по лесам и горам земным, ведь ныне этот вид полностью исчез, вымер.
Эти самые английские англичане, самые шотландские шотландцы казались мне кучкой безумцев. Начать с того, что они разговаривали на своем собственном языке. Если они работали в Восточной Африке, то их фразы были нашпигованы словечками на суахили, а если они обитали в Индии, то всячески намешивали в английский все существующие там наречия. Но наряду с этим наличествовал целый словарь наиболее употребительных слов, который, похоже, был универсальным для всего этого народа. Выпивка вечером, например, всегда называлась «закатником». Выпить в любое иное время — это уже «вставить чота». Чья-то жена — это «мемсахиб». Поглядеть на что-нибудь — «шуфти». И, кстати, что касается этого самого слова — любопытно, что в жаргоне летчиков Британских Королевских ВВС, летавших на Среднем Востоке, самолет-разведчик назывался «шуфтилёт». Что-то явно скверного качества считалось «шензи». Ужин — это «тиффин», и так далее и тому подобное. Из жаргона зодчих империи можно было бы составить целый словарь. Мне, обычному молодому парню из зажиточного пригорода, было очень интересно оказаться в обществе этих крепких, мускулистых, загорелых разбойников и их веселых сухопарых жен, но больше всего мне нравились их чудачества.
Похоже, если британец живет годами в нездоровом и сыром климате среди чужого народа, то, чтобы сохранить душевное здоровье, он позволяет себе слегка свихнуться. Такие британцы лелеют диковинные привычки, которые бы никто не потерпел на родине, а вот в далекой Африке или на Цейлоне, в Индии или Малайзии им можно вытворять все, что придет в голову.
Едва ли не у каждого пассажира «Мантолы» имелся такой особенный пунктик, и все путешествие для меня превратилось в непрерывный спектакль.
Хочу поделиться некоторыми из своих наблюдений.

Свою каюту я делил с управляющим хлопкоочистительного завода в Пенджабе по имени А.Н.Сэвори (я с трудом поверил, что бывают такие имена*, когда впервые увидел его имя на багажной бирке). Я занимал верхнюю полку, поэтому со своей подушки мог видеть в иллюминаторе аварийную палубу корабля и широкие океанские просторы за нею.
В четвертое мое утро в море я почему-то проснулся слишком рано. И лежал на своей койке, бездумно глазея в иллюминатор и слушая негромкое похрапывание А.Н.Сэвори. И вдруг в иллюминаторе мелькнула голая человеческая фигура, совершенно голая, как обезьяна в тропиках; она пронеслась за иллюминатором и пропала! Голый человек возник и исчез совершенно беззвучно, и мне оставалось только гадать, лежа в полутьме, не померещился ли он мне и что это было: голое привидение или нагой призрак.
Минуту-другую спустя фигура появилась снова!
На этот раз я резко поднялся. Мне хотелось присмотреться получше к этому голышу в лучах восходящего солнца, так что я переполз к изножию своей постели и высунул голову в иллюминатор.
Палуба казалась пустынной. За бортом тихо плескалось голубое Средиземное море, из-за горизонта появился краешек яркого солнца. Палуба была пуста и безмолвна, и я все больше склонялся к тому, что видел настоящее привидение, призрак пассажира, который некогда упал за борт и теперь носится по волнам в поисках своего пропавшего корабля.
Вдруг краем глаза я заметил какое-то движение в дальнем конце палубы. А потом материализовалось нагое тело. Но это был не дух. По направлению к моему иллюминатору бесшумно скакал мужчина, живой мужчина, состоящий из плоти и крови. Приземистый, коренастый, слегка пузатый в своей наготе, с пушистыми черными усами. Внезапно он заметил мою глупую физиономию, высовывавшуюся из иллюминатора, и, взмахнув волосатой рукой, крикнул:
— Сюда, мой мальчик! Пробежимся вместе! Подышим морским воздухом! Потренируемся! Растрясем жирок!
Только по усам я узнал в нем майора Гриффитса, который накануне вечером рассказывал мне за ужином, что прожил тридцать шесть лет в Индии и теперь снова возвращается в Аллахабад после отпуска на родине.
Я слабо улыбнулся проскакавшему мимо меня майору, но голову не убрал. Мне захотелось увидать его опять. В его галопе по палубе было что-то удивительно невинное, обезоруживающее, ликующее и дружелюбное. А я, комок подростковой скованности, лежал и глазел, осуждая его. Но при этом я ему завидовал. Я страшно завидовал его раскованности, наплевательскому отношению к мнению окружающих. Мне безумно хотелось вытворить нечто подобное, только смелости не хватало. Скинуть бы пижаму, да помчаться по палубе — и плевать на всех. Но я на такое не способен, ни за какие коврижки. Поэтому я ждал, когда он появится снова.
Ага, вот и он! Он показался на дальнем краю палубы: доблестный голый майор, которому на всех плевать. И тогда я решил: скажу ему что-нибудь непринужденное, будто бы я даже и не замечаю его наготы.
Но постойте!.. Это еще что такое?.. Он не один!.. На этот раз подле него еще кто-то семенит!.. И голый, тоже голый, как майор!.. Что, ради всего святого, творится на борту этого корабля?.. Неужто все пассажиры мужского пола проснулись ни свет, ни заря и давай носиться нагишом по палубе?.. Может, это какой-то особый ритуал строителей империи, о котором я ничего не знаю?.. Вот, они все ближе...
Боже мой, этот второй на женщину смахивает!.. Точно — самая настоящая женщина!.. Голая женщина с голой грудью, что твоя Венера Милосская... Правда, на наготе сходство кончается, потому что теперь я вижу, что это сухопарое бледнокожее тело принадлежит не кому иному, как самой майорше Гриффитс... Я цепенею у своего иллюминатора, не в силах оторвать глаз от этого нагого пугала женского рода, гордо скачущего подле своего голого супруга, с высоко поднятой головой, с согнутыми локтями, словно заявляющего всем своим видом: «Не правда ли, мы чудесная пара? Вы только посмотрите, до чего хорош мой муж майор!»
— Давай с нами! — закричал мне майор. — Коль уж моя мемсахибочка может, то вы, молодой человек, и подавно! Пятьдесят кругов по палубе — всего-то четыре мили!
— Прекрасное сегодня утро, — пробормотал я, когда они проскакали мимо меня. — Восхитительный будет день.
Пару часов спустя я сидел напротив майора и его «мемсахибочки» за завтраком в кают-компании, и от воспоминания о том, что совсем недавно видел эту самую почтенную даму без единой нитки на теле, по спине у меня поползли мурашки. Я сидел потупясь и делал вид, что никого из них вовсе нет рядом.
— Ха! — вдруг крякнул майор. — Уж не вы ли тот молодой человек, который высовывал свою голову в иллюминатор сегодня утром?
— Кто, я? — пробормотал я, уткнувшись носом в кукурузные хлопья.
— Да, вы! — вскричал майор победительным голосом. — Я не мог обознаться — лиц я никогда не забываю!
— Я... Я просто дышал свежим воздухом, — промямлил я.
— И не только! — широко ухмыльнулся майор. — Вы еще и мою мемсахиб увидели во всей красе!
Все восемь человек, завтракавших за нашим столом, вдруг умолкли и поглядели в мою сторону. Я почувствовал, как мои щеки начинают гореть.
— Но я вас не виню, — продолжал майор, подмигивая жене. Настал его черед проявить достоинство и галантность. — Совсем не виню. А вы стали бы его винить? — вопросил он, обращаясь ко всем сидевшим за нашим столом. — Молодость бывает только раз. И как сказал поэт, — он снова подмигнул своей кошмарной половине, — «прекрасное пленяет навсегда».
— Ой, замолчи, Бонзо, — сказала жена, в восторге от происходящего.
— В Аллахабаде, — сказал майор, глядя теперь на меня, — я взял за правило каждое утро до завтрака играть в чуккер. На борту судна это невозможно, знаете ли. Так что пришлось придумывать иные способы делать зарядку.
Я сидел и гадал: что это за игра такая — чуккер?
— А почему невозможно? — спросил я, отчаянно пытаясь сменить тему беседы.
— Почему невозможно что? — не понял майор.
— Играть в чуккер на корабле, — уточнил я.
Майор принадлежал к тем людям, которые по утрам питаются жидкой овсянкой. Он уставился на меня светло-серыми стеклянными глазами, медленно жуя.
— Надеюсь, вы не пытаетесь меня уверить в том, что никогда в жизни не играли в поло, — сказал он.
— Поло, — сказал я. — Ах да, конечно, поло. В школе мы играли в поло, на велосипедах вместо пони, и хоккейными клюшками.
Пристальный взгляд майора вдруг превратился в свирепый и он перестал жевать. Он смотрел на меня теперь с таким негодованием и ужасом, а его лицо так побагровело, что я боялся, как бы его не хватил удар.
С этого времени ни майор, ни его жена не желали иметь со мной ничего общего. Они сменили стол в кают-компании и подчеркнуто отворачивались всякий раз, когда наталкивались на меня на палубе. Меня сочли виновным в страшном и непростительном преступлении. Я посмел надругаться — во всяком случае они так подумали — над игрой в поло, над священным спортом англо-индийцев и особ королевского достоинства и царственных кровей. Только невоспитанный грубиян мог позволить себе такую выходку.

Еще там была немолодая мисс Трефьюсис, которая частенько сидела за моим столом в кают-компании. Старая дева Трефьюсис состояла целиком из костей и серой кожи, а когда она передвигалась, ее тело сильно нагибалось вперед, образуя длинную искривленную дугу наподобие бумеранга. Она поведала мне, что ей принадлежит маленькая кофейная плантация в Кении, на взгорье, и что она очень хорошо знала баронессу Бликсен. Я зачитывался обеими ее книгами, «Из Африки» и «Семь готических повестей», поэтому зачарованно слушал все, что рассказывала мне мисс Трефьюсис про замечательную писательницу, которая называла себя именем Айзек Дайнесен (это был ее псевдоним).
— Она, конечно, была не в своем уме, — рассказывала мисс Трефьюсис. — Как и все мы, кто живет там, в конце концов она совершенно спятила.
— Но вы же не спятили, — сказал я.
— Еще как спятила, — с серьезным видом возразила она. — На этом корабле все чокнутые. Вы этого не замечаете, потому что еще очень молоды. Молодые не наблюдательны. Они лишь на себя внимание обращают.
— Я видел, как майор Гриффитс со своей женой как-то поутру по палубе нагишом бегали, — сказал я.
— И что, по-вашему, они спятили? — фыркнула мисс Трефьюсис. — Эти-то как раз вели себя нормально.
— Я так не думаю.
— Вам еще предстоит испытать немало потрясений, молодой человек, причем в самом ближайшем будущем. Вот попомните мои слова, — сказала она. — Те, кто долго живет в Африке, обязательно съезжают с катушек. Вы же туда путь держите, так?
— Ну да, — кивнул я.
— Наверняка свихнетесь, — сказала она, — как и все мы.
Она ела апельсин, и я вдруг заметил, что делает она это как-то не так. Первым делом она взяла апельсин не пальцами, а подцепила вилкой. Потом вилкой и ножом она надрезала кожуру в нескольких местах, изобразив пунктир из маленьких черточек. Потом весьма искусно с помощью зубцов вилки и острия ножа она стянула кожуру, распавшуюся на восемь отдельных клочков, красиво обнажив плод. Так и не отложив вилку и нож, она стала отделять сочные сегменты плода и медленно поедать их, не переставая пользоваться ножом и вилкой.
— Вы всегда апельсины так едите? — поинтересовался я.
— Конечно.
— А можно спросить, почему?
— Никогда не прикасаюсь пальцами к еде, — ответила она.
— Господи помилуй, в самом деле?
— Ну да. С двадцати двух лет ни разу.
— Для этого есть причина? — спросил я.
— Конечно. Пальцы ведь грязные.
— Но вы же моете руки.
— Но стерилизовать я их не могу, — сказала мисс Трефьюсис. — И вы тоже не можете. А на них полно всяких микробов. Пальцы, они такие грязные, отвратительные. Вспомните только, что вы ими делаете!
Я перебирал в памяти все, что делаю своими пальцами.
— Думать про это, и то невыносимо, правда? — сказала барышня Трефьюсис. — Пальцы — это всего лишь инвентарь. Садовый инвентарь тела — как лопаты и вилы. А вы лезете ими куда ни попадя.
— И как будто жив еще, — заметил я.
— Ненадолго, — сказала она мрачно.
Я смотрел, как она ест апельсин, насаживая лодочки ломтиков один за одним на зубцы вилки и отправляя их в рот. Я хотел обратить ее внимание на то, что вилка тоже не стерильна, но промолчал.
— На ногах пальцы еще хуже, — неожиданно сообщила она.
— Простите?
— Хуже их ничего нет, — сказала она.
— А что плохого с пальцами на ногах?
— Самая отвратительная часть человеческого тела! — злобно объявила она.
— Хуже пальцев на руках?
— Никакого сравнения, — заверила она меня. — Пальцы рук — вонючие и сальные, но пальцы на ногах! Они словно ужи и гадюки! И говорить про них не хочу!
Я немного запутался.
— Но ими же не едят, — сказал я.
— А я и не говорила, что вы ими едите, — отрезала мисс Трефьюсис.
— Так что же в них такого ужасного? — настаивал я.
— Они будто червяки, выползающие из ноги, — скривилась она. — Ненавижу их, ненавижу! Даже видеть их не могу!
— Как же вы тогда стрижете ногти на ногах?
— А я их не стригу, — отвечала она. — Ногти мне стрижет мой мальчик.
Почему же она в таком случае «мисс», недоумевал я, если у нее есть мальчик. Незаконнорожденный, наверно.
— Сколько лет вашему сыну? — осторожно поинтересовался я.
— Нет, нет, нет! — вскричала она. — Вы совсем ничего не знаете? «Мальчик», boy — это слуга-туземец. Как вы можете этого не знать, если читали Айзека Дайнесена?
— Ах, ну да, конечно, — сказал я, вспоминая.
Я машинально тоже взял в руки апельсин и начал его чистить.
— Нет! — содрогнулась мисс Трефьюсис. — Так вы можете подцепить какую-нибудь гадость. Возьмите вилку и нож. Ну, смелей. Попробуйте.
Я попробовал. Довольно забавно. Почему-то мне было приятно надрезать кожуру и снимать ее по частям.
— Ну вот, — похвалила она. — Молодец.
— Много таких «мальчиков» работает на вашей плантации? — полюбопытствовал я.
— Человек пятьдесят, — ответила она.
— Они ходят босиком?
— Мои — нет. Ни один не выходит на работу без обуви. Мне это обходится в целое состояние, но дело того стоит.
Мне нравилась мисс Трефьюсис. Нетерпимая, умная, великодушная и интересная. Я чувствовал, что она в любую минуту готова прийти мне на помощь, не то что майор Гриффитс — тот был пресным, пошлым, заносчивым и недобрым человеком, такого сорта люди без колебаний оставят тебя на съедение крокодилам. Да еще и подтолкнут к разинутой пасти.
Оба они, конечно, были совершенно сумасшедшие. Все на этом корабле были со сдвигом, но самым чокнутым оказался мой сосед по каюте А.Н.Сэвори.

Я заметил первый признак его ненормальности в тот вечер, когда наше судно находилось между Мальтой и Порт-Саидом. После обеда наступила липкая жара, и я прилег на свою верхнюю полку, чтобы немного вздремнуть перед переодеванием к ужину.
Переодевание? О да, разумеется. На том корабле все каждый вечер переодевались к ужину. Мужская особь строителей, где бы она ни была — на привале в джунглях или же в море на весельной лодке — всегда переодевается к ужину, то есть надевает белую сорочку, черный галстук, смокинг, черные брюки и черные лакированные туфли, все регалии — и к черту климат.
Так вот, я лежал на своей койке, полуприкрыв глаза. Внизу одевался А.Н.Сэвори. В каюте было слишком тесно, поэтому мы переодевались по очереди. Сегодня вечером первым одевался он. Он уже повязал галстук-бабочку и надевал черный смокинг. Я в полудреме следил за ним и увидел, как он достал из несессера картонную коробочку. Встал перед зеркалом над умывальником, открыл коробочку и запустил в нее пальцы. Достал оттуда щепотку белого порошка, которым тщательно посыпал плечи своего смокинга. Потом закрыл коробку и убрал ее назад.
Внезапно с меня слетела вся сонливость. Что он задумал? Я закрыл глаза и притворился, что сплю. Подозрительное дело, думал я. С какой это стати А.Н.Сэвори посыпает белым порошком свой смокинг? И вообще, что это за порошок? Может, особые духи или магический афродизиак?
Я дождался, пока он уйдет из каюты, соскочил со своей полки и почти без всяких угрызений совести залез в его несессер. Английская соль — гласила надпись на картонной коробке! И там действительно была английская соль! Ну и зачем ему посыпать солью свой костюм? Он всегда казался мне странным типом, в нем чувствовалась какая-то тайна, хотя мне и не удавалось ее раскрыть.
Под его койкой стояли чемодан и какой-то черный кожаный футляр. Чемодан был самый обыкновенный, а вот футляр меня интриговал. По размеру он походил на футляр для скрипки, но без выпуклой крышки. Просто прямоугольный кожаный пенал около метра длиной с двумя крепкими медными застежками.
— Вы играете на скрипке? — как-то спросил я у него.
— Что это вам в голову взбрело? — отвечал он. — Да я даже на патефоне не играю.
Обрез у него там, что ли, подумал я про себя. По размеру вроде подходит.
Положив коробок с английской солью на место, я принял душ, оделся и поднялся наверх, чтобы выпить перед обедом. У стойки бара один табурет оказался свободным, я сел и заказал бокал пива.
На других табуретах сидели восемь загорелых крепышей и среди них А.Н.Сэвори. Табуреты были привинчены к полу. Стойка выгибалась полукругом, так что все могли свободно переговариваться друг с другом. Нас с А.Н.Сэвори разделяли пять табуретов. Он цедил джимлет — так зодчие империи называли джин с лаймовым соком. (А лайм, если кто не знает, это особо кислый мелкий зеленый лимон.) Я сидел и слушал болтовню про охоту на кабанов с копьем, про поло, про то, как лечить запор с помощью карри и чувствовал себя лишним. Мне нечего было им рассказать, поэтому я перестал прислушиваться и пытался решить загадку английской соли.
Я взглянул на А.Н.Сэвори. С моего места мне были хорошо заметны крошечные белые кристаллики на его плечах.
И тут произошло нечто странное.
А.Н.Сэвори вдруг принялся стряхивать с себя английскую соль. При этом он как-то нарочито сильно ударял рукой по плечу и громко приговаривал:
— Вот чертова перхоть! Надоела хуже горькой редьки! Кто-нибудь знает, как от нее избавиться?
— Попробуйте кокосовое масло, — посоветовал один.
— Помогает лавровишневая вода со шпанскими мушками, — предложил другой.
— Послушайте меня, старина, — сказал владелец чайной плантации из Ассама по имени Анзуорт, — вам нужно улучшить кровообращение в голове. А для этого каждое утро окунаешь волосы в ледяную воду минут на пять. Потом хорошенько вытираешь. Сейчас у вас роскошная шевелюра, но если не вылечиться от перхоти, станете лысым как коленка. Сделайте, как я говорю, и все будет в порядке, старина.
У А.Н.Сэвори и в самом деле были густые черные волосы, так с какой стати он придумывает себе перхоть, хотя ничего подобного у него нет?
— Спасибо огромное, старина, — поблагодарил А.Н.Сэвори. — Я попробую. Посмотрим, что получится.
— Отлично все получится, — уверял его Анзуорт. — Моя бабушка так избавилась от перхоти.
— Ваша бабушка? — сказал кто-то. — У нее была перхоть?
— Когда она причесывалась, — сказал Анзуорт, — словно снег шел.
Я в сотый раз сказал себе, что все они неизлечимые психи, но теперь я начинал думать, что А.Н.Сэвори переплюнул их всех. Я сидел, уставясь в свое пиво и пытаясь понять, зачем он убеждает всех, что у него перхоть.
Ответ я получил через три дня.
Наступал вечер. Мы медленно тащились по Суэцкому каналу. Стояла невыносимая жара. Была моя очередь первым переодеваться к ужину. Пока я стоял под душем, а потом одевался, А.Н.Сэвори лежал на своей койке, глядя в пространство.
— Каюта к вашим услугам, — наконец сказал я, открывая дверь. — Увидимся наверху.
Как обычно, я взял пиво и сел у стойки бара. Было очень жарко. Пиво было просто горячее. Большой медленно поворачивающийся вентилятор на потолке как будто гнал пар своими лопастями. Пот струился по шее и проникал под жесткий воротничок. Казалось, что крахмал из воротничка вымывается, и его мокрые комки оседают на спине. Однако мои соседи, прожаренные на солнце крепыши, жары словно не замечали.
Я решил перед ужином выкурить трубку на палубе. Может, хоть там чуть попрохладнее. Трубки в кармане не было. Проклятье, она осталась в каюте. Я спустился вниз и открыл дверь своей каюты. На койке А.Н.Сэвори сидел какой-то незнакомец в рубашке с короткими рукавами. При виде меня он вскрикнул и подскочил так, словно у него в штанах взорвалась хлопушка.
Незнакомец был совершенно лысым, вот почему я не сразу понял, что это не кто иной, как А.Н.Сэвори собственной персоной.
Удивительно, как волосы или их отсутствие меняют облик человека. А.Н.Сэвори полностью преобразился.
Во-первых, он выглядел лет на пятнадцать старше, и словно стал меньше. Как я уже говорил, он был совершенно лысым, и его череп напоминал спелый персик, такой же розовый и светящийся изнутри. Он стоял, держа в руках парик, который так и не успел надеть на голову.
— По какому праву вы вернулись?! — закричал он. — Вы же сказали, что все свои дела сделали! — В его глазах засверкали искорки ярости.
— Я... Простите меня, пожалуйста, — запинаясь, пробормотал я. — Трубку свою забыл.
Он глядел на меня в упор глазами, горевшими темным зловещим блеском, и было видно, как у него на лысине капельками выступает испарина.
Чувствовал я себя скверно. Не знал, что сказать.
— Я только трубку возьму и сразу исчезну, — пролепетал я.
— Ну уж нет! — крикнул он. — Вы теперь все видели и я вас отсюда не выпущу, пока не возьму с вас клятвы! Вы должны пообещать мне, что не расскажете ни единой душе! Обещайте!
На его койке я увидел раскрытый «скрипичный футляр», и в нем, прижавшись друг к другу, словно три больших черных лохматых ежа, лежали еще три парика.
— В лысине нет ничего плохого, — сказал я.
— Ваше мнение меня не интересует, — крикнул он. Он все еще очень злился. — Мне нужно от вас только обещание.
— Я никому ничего не скажу, — пообещал я. — Даю слово.
— И лучше бы вам его сдержать, — пробурчал он.
Я дотянулся до своей полки и забрал лежащую на покрывале трубку. Потом стал повсюду искать кисет с табаком.
А.Н.Сэвори сидел на нижней койке.
— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший, — сказал он. В его голосе не осталось и следа от прежнего гнева.
Я молчал. Не знал, что ответить.
— Ведь думаете, правда? — настаивал он. — Думаете, что я рехнулся.
— Вовсе нет, — ответил я. — Человек вправе делать то, что ему по нраву.
— Считаете, что все это суета, — сказал он. — А вот и нет, ничего подобного.
— Да все нормально, — сказал я. — Правда.
— Это бизнес, — продолжал он. — У меня на то чисто деловые соображения. Я в Амритсаре работаю, это в Пенджабе. Там живут сикхи. А у них — культ волос. Они не стригутся. Только сворачивают их в узел на голове. Или под тюрбан прячут. Плешивых сикхи не уважают.
— В таком случае, вы здорово придумали, с париком, — заверил его я. Мне предстояло прожить еще несколько дней в этой каюте с А.Н.Сэвори, и ссора была мне совсем ни к чему. — Просто блестяще, — добавил я.
— Вы вправду так думаете? Честно? — растаял он.
— По-моему, гениальная идея.
— Я столько сил прилагаю, чтобы убедить всех этих сикхских валлахов, что волосы — мои собственные, — продолжал он.
— Вы имеете в виду хитрость с перхотью?
— Заметили, да?
— Конечно, заметил. Блеск.
— Это только одна из моих маленьких хитростей. — Он понемногу набирался самодовольства. — Кто догадается, что я парик ношу, если у меня перхоть сыплется, правда?
— Точно. Здорово придумано. Но чего ради мучиться тут? На корабле ведь нет никаких сикхов?
— Как знать, — сумрачно сказал он. — Неизвестно, что ждет тебя за углом.
Нет, он точно чокнутый.
— Я смотрю, у вас их несколько, — заметил я, показывая на черный кожаный футляр.
— Одного мало, — пояснил он, — по крайней мере, если все делать, как следует, а я привык только так. У меня с собой всегда четыре штуки, и они немного отличаются друг от друга. Не забывайте — волосы растут. Потому один немного длиннее другого. Каждую неделю я надеваю новый, чуточку подлиннее.
— А что потом, после того, как вы надели самый длинный парик? — поинтересовался я.
— А, — заулыбался он. — Это еще одна моя маленькая хитрость.
— Не понимаю.
— Тогда я просто говорю: «Кто-нибудь знает хорошего парикмахера?» А назавтра надеваю самый короткий.
— Но вы же говорили, что сикхи не одобряют стрижку.
— Я проделываю это только с европейцами.
Я уставился на него во все глаза. Он настоящий псих. Да я сам рехнусь, если поговорю с ним еще немного.
Я сделал шаг к двери.
— По-моему, вы нашли замечательный выход из положения, — пробормотал я. — Блестящий. И ни о чем не тревожьтесь. Я буду нем, как рыба.
— Спасибо, старина, — сказал А.Н.Сэвори. — Вы хороший юноша.
Я вылетел из каюты и закрыл за собой дверь.
Вот такой рассказ про А.Н.Сэвори.
Не верите?
Послушайте, я и сам едва верил, когда на шатающихся ногах поднимался в бар.
Но обещание все-таки сдержал. Никому ничего не рассказывал. А сегодня это уже неважно. Человек этот был по крайней мере лет на тридцать старше меня, так что душа его теперь давно уже успокоилась, а его парики, наверное, разобрали племянники с племянницами и надевают их во время своих детских игр.

Пароход «Мантола»
4 октября 1938 года
Дорогая мама!
Мы сейчас плывем по Красному морю. Жара страшная. Ветер дует нам в спину и с той же скоростью, с которой идет наш корабль, так что на палубе нечем дышать. Трижды меняли курс, разворачивая судно против ветра, чтобы набрать немного воздуху в каюты и машинное отделение. Вентиляторы просто гонят горячий воздух в лицо.
Палуба заполнена обмякшими влажными телами, от которых идет пар, как от кухонного котла. Они курят сигареты и без конца кричат:
— Мальчик, еще одно легкое пиво со льда!
Сам я не особенно страдаю от жары — наверное, потому что худой. Между прочим, как только закончу это письмо, пойду играть в настольный теннис с еще одним тощим человеком — это ветеран правительства по имени Хаммонд. Играем мы голыми по пояс, а когда приходится прекращать игру, чтобы не утонуть в собственном поту, просто прыгаем в бассейн.



ДАР-ЭС-САЛАМ


Температура в тени на борту парохода «Мантола», ползущего на юг к Порт-Судану, равнялась 49°C. Ветер дул в направлении, совпадающем с курсом нашего судна и с той же скоростью. Поэтому на палубе не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. Трижды за первые сутки корабль разворачивали против ветра так,
чтобы хоть какой-то воздух продул иллюминаторы и попал в рубку. Толку от этих маневров не было, и даже загорелые крепыши со своими сухощавыми женами заметно поутихли. Как и я, они развалились в креслах под навесом, хватая ртом воздух, а пот струился по их лицам и шеям и капал на дощатую палубу. В такую жару даже читать не оставалось сил.

На второй день в Красном море «Мантола» прошла совсем близко от итальянского судна, которое, как и мы, направлялось на юг. Между нами оставалось метров двести, не больше, и мы увидели, что на его палубах полным-полно женщин! Наверное, несколько тысяч, и ни одного мужчины. Я глазам своим не верил.
— Что бы это значило? — спросил я у одного из судовых офицеров, стоявшего возле меня у поручней. — Почему там одни девушки?
— Это для итальянских солдат, — пояснил он.
— Каких итальянских солдат?
— Тех, что в Абиссинии, — ответил он. — Муссолини задумал покорить Абиссинию и послал туда войска численностью сто тысяч человек. А теперь везут итальянок, чтобы порадовать солдат.
— Вы меня разыгрываете.
— Девушек везут партиями, — продолжал офицер. — По девочке каждому рядовому, по две — каждому полковнику и по три для генералов.
— Ладно вам смеяться, — не верил я.
— Это в самом деле военный груз, — сказал он. — Там идет страшная бессмысленная война, и все солдаты ее ненавидят. Им осточертело убивать несча

Рецензии Развернуть Свернуть

Пограничные истории

20.03.2003

Автор: Андрей Щербак-Жуков
Источник: Книжное обозрение


Роальд Даль – автор крайне разноплановый. В основном он известен в двух своих ипостасях: изысканный новеллист и автор остроумных книг для детей. Новеллы Даля сами по себе достаточно разнообразны: фантастика, ужастики, черный юмор.  «Полеты в одиночку» – автобиографическая повесть, рассказывающая о юности писателя. В 1938-м году Роальду Далю было 22 года, и он в качестве сотрудника компании «Шелл» отправился в Дар-эс-Салам, где, по условиям контракта, должен был провести три года. Примерно столько он и провел на чужбине, но только половину этого срока – так, как планировал. Планы изменила Вторая мировая война. «В первой части этого повествования, – поясняет писатель, – я направляюсь в Восточную Африку на первую в своей жизни должность, но в повседневной работе мало захватывающих событий, поэтому я расскажу лишь о тех моментах, которые глубоко засели в памяти. Во второй части этой книги, где описывается моя служба в ВВС, мне не пришлось выбирать или отбрасывать отдельные эпизоды, так как каждый момент – во всяком случае для меня – был незабываемым». Однако в утверждении этом есть изрядная доля кокетства: даже рядовые будни в Африке насыщены событиями, способными потрясти воображение европейца. Наверное поэтому, все колонисты, по меткому наблюдению Даля, выглядят немного сумасшедшими. Сойдешь тут с ума, если мирное вечернее чаепитие – по-местному «закатник» – запросто может быть прервано криками о том, что «лев ест жену повара». Многое о быте белых колонистов в Африке говорит хотя бы сентенция о том, что змеи бывают смертельные и просто ядовитые. И это только ужасы мирного времени! В общем, книга эта хоть и не типичная для Роальда Даля, но вполне вписывающаяся в его творчество. Более того: прочитав ее, становится понятно, откуда он черпал вдохновение для написания своих ужастиков.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: