Побег из Амстердама

Год издания: 2005

Кол-во страниц: 208

Переплёт: твердый

ISBN: 5-8159-0547-X

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 140Р

Молодая женщина получает письма с угрозами, в ее жизни одно за другим происходят странные, пугающие события. Пытаясь скрыться и уберечь от опасности детей, она уезжает в дом своего детства, но и там не находит покоя. Память возвращает страшные воспоминания, самые близкие люди вдруг видят в ней сумасшедшую, а таиснтвенный преследователь подбирается всё ближе...

 

 

Saskia Noort
TERUG NAAR DE KUST
перевод с нидерландского В.Трениной и И.Трофимовой

Почитать Развернуть Свернуть

— Мама! Мама! Получилось! Смотри, я стою на голове!
Тонкий голосок Вольфа вернул меня на землю из бездны страданий и боли в моей пустой матке. Вон он, стоит на голове, кровь прилила к перевернутому личику, голый живот покраснел от холода, босые ножки задраны вверх, к свинцовым облакам. Он падает, вскакивает на ноги, заливаясь смехом, и дерзко смотрит на меня.
— Мама, ты видела? Мейрел, ты видела? Я тоже так могу!
Мейрел продолжает поиски ракушек для ожерелья, не обращая никакого внимания на братика. Поджав пальчики, она нерешительно заходит в неглубокую воду у берега, брюки засучены, тонкие ноги в гусиной коже.
— Мам, а Мейрел не смотрит!
Я сидела на джинсовой куртке. Обхватила руками колени и тихонько раскачивалась из стороны в сторону, чтобы хоть как-то унять ноющую боль в животе. Я смотрела на своих детей, как они бегали, бросаясь песком, останавливались то перед мертвой медузой, то перед красивой ракушкой.
Сегодня я вышла из дома в семь утра. Выбор был сделан. Я носила ребенка Геерта, но не могла воспитывать еще одного малыша одна. Меня тошнило от голода, но заставить себя поесть не получалось. В мыслях у меня были только дети, которым я уже дала жизнь. Их спутанные волосы, припухшие от сна глаза Вольфа, прильнувшая ко мне во сне Мейрел.
Геерт был бы в ярости. Конечно, он не был хорошим отцом, но любил своего сына и мою дочь и, наверное, любил бы и этого ребенка, хотя и не заботился бы о нем. Но ребенка не могло быть, надо понять это. Наши бесконечные разговоры неминуемо перейдут в безобразную ссору и взаимные упреки, в конце концов Геерт совершенно взорвется, и я должна буду утешать его.
Ребенка не должно быть. Моя ошибка, что так вышло, я должна пройти через боль прощания с ним. Нечего взваливать это на Геерта.
Решение правильное.
Я вспомнила женщину из Колумбии, которую однажды видела в программе «Жди меня». Как она расплакалась, увидев фотографию своей дочки, от которой ей пришлось отказаться, потому что у нее не было другого выхода. Как горевала о том, что лишила сестренки свою старшую дочь. Она могла только надеяться, что у ее младшенькой будет лучшая жизнь, и молилась каждый день о том, что эта девочка когда-нибудь ее разыщет. Прощание со своим ребенком, даже если еще не успела его узнать, — это самое страшное, что может пережить мать.
После того как все случилось, я пошла домой, приняла душ и забралась в постель. «Примите парацетамольчик — и под одеялко», — сказала мне гинеколог. Но пустой дом давил на меня. Младенческие фотографии Мейрел и Вольфа. Разбросанные по всему дому игрушки. Детские попки по телевизору. Сплошные немые упреки. Эта мать убила своего ребенка. И теперь она валяется в постели. Чувство вины съедало. Я должна была выйти из дома. Когда я чувствовала, что мир рушится, я всегда ехала к морю. К тому месту, где родилась, где начинались дюны. «Морской ветер выдувает из головы все заботы», — любил повторять мой отец.



ГЛАВА 1

Крышка почтового ящика хлопнула, и сегодняшняя почта плюхнулась на пол. Значит, уже больше одиннадцати, и я уже целых два часа сижу, уставившись на дождь. Пепельница полна окурков, кофе давно остыл.
Я с трудом поднялась и прошаркала к двери, где лежала влажная пачка конвертов. Два уведомления из налоговой инспекции, выписка из банковского счета, вызов к дантисту на очередной осмотр и открытка. Черно-белая фотография милых розовых детских ножек. Пяточки младенца, пахнущие ягнятами и детским кремом, которые мне хотелось гладить и целовать, по которым я теперь лью слезы. Какое циничное совпадение. Моя матка все еще гудела от боли.
«Больно не будет», — сказала врач. Могут быть слабые спазмы внизу живота, как при менструации, — не больше. Она ошибалась. Прошло уже пять дней, а я все еще не могла разогнуться от боли.
Я подняла открытку дрожащими руками и погладила кругленькие пальчики, нежные пяточки. Проглотив набегающие слезы, я перевернула открытку.

Мария!
Ты — гадина. Ты — потаскуха, убившая своего ребенка. Ты не стоишь ни своих детей, ни самой жизни. Я слежу за тобой уже много лет. Ты будешь наказана, шлюха поганая!
От меня не скроешься.

Я перечитала этот напечатанный на машинке текст три или четыре раза, пока до меня не дошел ее смысл. Потом отбросила открытку. «Какому идиоту придет в голову писать такое?» — подумала я и в ту же минуту поняла, кто это был. Только один человек мог ненавидеть меня так, чтобы называть гадиной и шлюхой, только он один знал об аборте. Это Геерт. Его ребенка я уничтожила. Я распахнула дверь, думая, что он стоит на пороге и злобно ухмыляется. Но кроме мяукающей кошки там никого не оказалось.
Вот черт! Совсем крыша поехала.
Я налила воды в кофеварку, насыпала в фильтр кофе; я так дрожала от злости, что даже перепачкала весь стол. Закурив, я уставилась на мутную коричневую жидкость, которая медленно капала в кофейник. Ну вот, дождалась. Сколько я с ним мучилась, пытаясь отвязаться от него, теперь он, конечно, будет меня преследовать. Я посмотрела на окна соседского дома. Я не была знакома со своими соседями, они всегда держали шторы закрытыми. Конечно, это он.
Угроза серьезная. Может, пойти с этим в полицию? Еще четыре дня назад он обозвал меня шлюхой. Я сказала ему, что сделала аборт, и он, ругаясь и бушуя, вылетел из двери. Он, конечно, ужасно разозлился. Что это, его месть? Мне не верилось. Если уж он кому и причинит зло, так это самому себе.
Но кто же, кроме него, знал об этом? У кого еще может быть причина так ненавидеть меня?
Я вспомнила о той ссоре, когда мы с детьми пришли домой, а он ждал нас на ступеньках. Я чувствовала себя слишком скверно, чтобы обсуждать с ним что-то, у меня не было сил выдумывать всякую чушь, объяснять ему, в чем дело. Я бухнула ему все как есть прямо на пороге, хотя заранее собиралась скрыть это от него.
Его лицо стало серым, как цемент. Он сразу подумал, что это был ребенок от кого-то другого. Когда я в конце концов убедила его, что никого другого не было, и до него дошло, что речь идет о его ребенке, он разозлился еще больше.
— Зачем ты это сделала? — орал он. — Какая разница, сколько у нас детей — двое или трое?
— Для тебя-то никакой, — визжала я в ответ, — а для меня — разница огромная! Я хочу жить своей жизнью. Меня засасывает твоя депрессия, я не справляюсь, а тут еще один ребенок — и все станет еще хуже. Ты что, не соображаешь?

Сварился кофе. Я налила себе большую кружку с надписью «Моему любимому футболисту» и отхлебнула глоток. Я не знала, что делать. Звонить в полицию? Да нет, это уж слишком. Сначала надо поговорить с Геертом. Прямо сегодня. Как бы он ни был обижен и зол, то, что он сделал, не лезет ни в какие рамки. Я была уверена — он жалеет об этом. Он написал эту открытку прошлой ночью, в дурном пьяном угаре, когда не мог уснуть.

Геерт осторожно приоткрыл облупившуюся темно-зеленую дверь и выглянул в щелку воспаленными глазами. Я промокла до костей и была вне себя от злости.
— Да открой же, черт возьми, я мокрая насквозь, — сказала я и пнула дверь.
Еще не до конца проснувшись, он снял дверную цепочку.
— Спокойно, — пробормотал он и впустил меня.

Нас представили друг другу шесть лет назад во время конкурса на «разогрев» для группы «Хилерс», и когда я пожала его узкую сильную руку, по моему телу пробежала дрожь. Взгляд его больших темно-карих глаз, казалось, умолял о любви. Он был вылитый цыган — копна густых черных кудрей и длинное нескладное тело.
А уже через два часа я лежала на его матрасе, пьяная и по уши влюбленная, не обращая внимания на бардак в его комнате и на то, что он среди бела дня распил бутылку водки. Через три дня он переехал ко мне. Моя дочка Мейрел игнорировала его пару месяцев. Она видела, что мужчины, в том числе и ее отец, у меня долго не задерживались. Но Геерт остался, завоевав и ее сердце. А потом мы с ним родили еще одного ребенка, Вольфа.

На нем была серая футболка и трусы-боксеры. Он на цыпочках заторопился впереди меня вверх по лестнице, назад в тепло.
— Давай поднимемся, я накину что-нибудь, — сказал он.
Я пошла за ним и, глядя на его тощие, покрытые гусиной кожей ноги, почувствовала, что на смену злости в моей душе приходит щемящая жалость.

Сиб, наш ударник, отправился на пару месяцев в Непал — искать себя. Я обещала ему поливать цветы, забирать почту и кормить кота. Сиб знал, что у нас с Геертом дела неважные, и, когда передавал мне ключ, сказал, что его этаж может быть использован, в случае чего, как запасной аэродром. Вот там и жил теперь Геерт, разведя присущий ему страшный беспорядок. На столе стояли пустые пивные бутылки, три пепельницы, полные окурков, полбутылки вина, белый пакет с остатками еды из китайского ресторана, которую теперь доедал Марвин, кот Сиба. Геерт перенес матрас из спальни в гостиную, и на нем лежала сейчас бас-гитара и ноты. Из душа доносились знакомые звуки. Он напевал все ту же мелодию, которую я слышала почти каждое утро все эти шесть лет:
«Я проснулся утром с мыслью о тебе».

— Хочешь кофе? — спросил он, входя в комнату. С его мокрых волос на свитер еще капала вода. Я кивнула, посмотрела на него, на его изможденное лицо — и не нашла в себе ни следа ненависти. Мы оба закурили, пытаясь найти нужные слова. У меня не хватало сил начать разговор об открытке. Геерт вышел в кухню и вернулся с двумя дымящимися кружками и пачкой сахара под мышкой. Дрожащими пальцами я вытащила из сумки открытку и положила ее перед собой на стол.
— Что это? — пробормотал он, увидев картинку, потом перевернул ее, прочитал надпись и прикусил нижнюю губу.

— Что за долбаный идиот...
Он посмотрел на меня с ужасом в усталых, измученных глазах. Я отвела взгляд — мне было больно видеть, как он сидел, скрючившись среди этого кавардака, такой одинокий и потерянный. Я ненавидела себя. Я отняла у него все, что он любил, и теперь еще предъявляю ему обвинения. Как я могла подумать, что человек, которого я так долго любила и так хорошо знала, может прислать мне такую мерзость? Но, с другой стороны, больше вариантов не было. Кроме него быть некому. Мысль о том, что кто-то другой, какой-нибудь псих, может следить за мной, была еще более невыносимой.

— Ты что, думаешь... Ты же не считаешь, что это я написал?
Геерт встал и швырнул открытку на стол. Он посмотрел на меня сузившимися от ярости глазами и резко выдохнул сигаретный дым.
— До чего мы дошли! Посмотри на меня! Ну-ка, скажи честно...Черт возьми! Ты что, думаешь, что у меня совсем поехала крыша? Что это я хочу тебя напугать?
Я тоже встала и положила руку ему на плечо. Он вы¬рвался.
— Просто невероятно! Какую же помойку мы устроили, Мария! Дальше ехать некуда. И вот теперь ты приходишь, обвиняешь меня как последнего идиота. Меня сплавила, от нашего ребенка отделалась, даже не посоветовавшись со мной, — и все тебе мало!
Он пнул ногой подушку на другую сторону комнаты и потряс головой, как делал всегда, когда его захлестывали эмоции. Он не хотел, чтобы я видела, как он расстроен. Я потерла глаза, чтобы отогнать подступающие слезы, и прикусила щеки.
— Геерт, это нечестно. Ничего удивительного, что я подумала о тебе, когда увидела эту открытку. После всех наших ссор? Да ты только недавно швырял мне в голову утюг! И еще орал, что я пожалею обо всем...
— И что в этом странного! Ты же выставила меня из дома! Чуть все пошло не так — и хоп! — меня выгоняют из дома. Как будто наши отношения для тебя ничего не значат. И потом говоришь мне сквозь зубы, что сделала аборт...
Он лег на матрас, подложив руки под голову, и за¬крыл глаза. Его веки дрожали.
— Все было не совсем так. Я тебя не выгоняла. Ты ушел, потому что я сказала, что не справляюсь с твоими проблемами. Потому что сказала, что хочу жить. Что больше так не могу. А ты ничего не хотел делать. Ты хотел и дальше киснуть в своей депрессии.
Я подошла к окну, села на подоконник и прислонилась щекой к холодному стеклу, глядя на серое небо, которое висело над городом уже много месяцев.
— Давай по-честному. Ты продолжал себя уничтожать. Все так запуталось. Я ничем не могла тебе помочь.
Он повернулся на бок, обхватил руками колени и, зарывшись головой в матрас, застонал, как от боли.
— Тебе нужна помощь. Я тебе помочь не могу. Может быть, я эгоистка, но я больше не знаю, что делать с твоей депрессией. Трудно любить человека, которому ничего не нравится, который ничего не хочет делать. Ты не понимаешь, что в таком состоянии нельзя заводить ребенка. Ты занят только собой. А у меня есть еще моя собственная жизнь...
— Ага, значит, дело в тебе. Ты меня бросила, потому что я путался у тебя под ногами. И от ребенка моего отделалась, раз — и готово.
— Замолчи, Геерт. Я просила тебя пойти лечиться. Я просила тебя бросить пить. А ты все только обещал. Собирался пойти к врачу... Я возилась с тобой весь прошлый год, днем и ночью. И ничто не помогло! Становилось только хуже.
Геерт сел. Он провел руками по лицу и пригладил волосы, и я вдруг опять увидела, как он шокирующе красив. У меня вновь навернулись слезы на глаза. На этот раз я их не скрывала. Он затравленно посмотрел на меня.
— Я люблю тебя, Мария. Я бы никогда в жизни не мог причинить тебе боль, что бы ты мне ни сделала. Я не писал эту открытку.
— Но... Кто же мог написать такое?
— Какой-нибудь свихнувшийся фанат, откуда я знаю... Или сумасшедший борец против абортов, который видел тебя у клиники. Сходи в полицию.
Меня била дрожь. Это было совсем не то, что я хотела услышать. До меня начинало доходить, что это значит. Кто-то выследил меня. Кто-то хочет меня напугать.
— Может, еще обойдется, — вздохнул Геерт. — Пошутили разок — и хватит. Но я бы на твоем месте все-таки обратился в полицию. В любом случае звони мне если что.
Я встала и подошла к столу. Дрожащей рукой взяла открытку и сунула ее обратно в сумку. Потом сняла пальто со спинки стула и натянула его. Я хотела сказать что-нибудь, что могло бы разрушить напряжение между нами, но не могла найти слов. Наше прошлое было разбито, и я чувствовала себя виноватой. Я даже не могла вспомнить, почему я прогнала его. Почему сделала аборт. Я знала, что наказана за эти решения. Если бы я поступила иначе, в сумке у меня сейчас не лежала бы открытка от какого-то сумасшедшего. Я перебросила сумку через плечо и опрокинула чашку.
— Черт.
Я опустилась на корточки собрать осколки и почувствовала, что у меня больше нет сил. Геерт наклонился и обнял меня.
— Мария, я не хочу, чтобы так было. — Он уткнулся носом мне в шею. — Я хочу тебя вернуть. Я хочу вернуть свою семью. Я хочу тебя защищать...
Он повис на мне, как забитый до полусмерти боксер. Я вдыхала аромат его вымытых волос, крема для бритья, запах, который был мне так знаком. Он поцеловал меня полными, сухими губами, слизал слезы с моего носа, его нетерпеливые руки соскользнули вниз, неуверенно нащупывая застежку моего лифчика.
— По-моему, момент неподходящий, — сказала я хрипло.
Он поцеловал меня еще раз, провел языком по моим губам, наклонил голову и зарылся в ложбинке у меня на груди.
— Я только хочу полежать с тобой, почувствовать твое тело.
Мы пролежали еще полчаса на его матрасе. Потом я встала и пошла забирать детей из школы.


ГЛАВА 2

Я опоздала. На школьном дворе играли только старшие дети. Вольф и Мейрел стояли у забора, взявшись за руки. Вольф мечтательно жевал свой голубой шарф, Мей¬рел раскачивалась взад-вперед в высоких сапогах и внимательно вглядывалась в улицу темными глазами. Когда она увидела меня, лицо ее не прояснилось, а стало еще сердитее. Она большими шагами протопала ко мне, таща за собой Вольфа.
— Где ты пропадала? — ворчала она. — Я могла бы пойти играть к Зое, Зоина мама ждала-ждала тебя, а потом говорит: «Я больше не могу ждать, приходи играть завтра». Ну что мне теперь делать?
Она пнула мой велосипед, рассерженно взобралась на багажник и уселась, упрямо сложив руки.
Моя маленькая сердитая Мейрел. Пока я рассыпалась в извинениях, Вольф стоял, подняв ручки вверх, и кричал: «Мама, поцелуй меня!» Из носа текло, щечки покраснели и обветрели, руки были мокрые и холодные, но он этого не замечал. Он всегда был в хорошем настроении. Как два ребенка, родившиеся от одной мамы, могут быть такими разными?
Я часто чувствовала себя виноватой перед Мейрел. Из-за того, что у нее было такое негативное восприятие самой себя. Ее отец Стив ушел от нас через год после ее рождения, и она, казалось, все время боится, что я когда-нибудь тоже ее брошу.
Мейрел хотела, чтобы мы жили так, как ее подружки Зоя, Стерре и Софи. Их мамы не работали или работали неполный день, папы приходили домой каждый вечер и зарабатывали много денег. Они жили в чистеньких домиках с аккуратными кухоньками, снимали обувь у порога, и мамы в половине пятого начинали готовить ужин. Мейрел хотела, чтобы у нас было так, как у всех. Если я во время мытья посуды начинала танцевать или петь, она приходила в бешенство. «Веди себя нормально. Тебе бы только быть красоткой!» — кричала она и начинала передразнивать меня, кривляясь, а потом убегала, рассерженная. Однажды она вылила в унитаз все наше вино и вы¬бросила в помойку все сигареты. Мейрел волновалась обо всех. Ей вечно приходили в голову мысли, от которых она не могла уснуть: что я умру от рака легких, или попаду в автокатастрофу, или влюблюсь в кого-нибудь, и мы с Геертом разойдемся. Такие вещи она видела по телевизору и доверяла телевизору больше, чем мне.
Как все хорошие матери, я хотела для своих детей только самого лучшего, но моя жизнь по той или иной причине никак не входила в нормальную колею. Я всегда стремилась к нормальной семейной жизни, но влюблялась в мужчин, с которыми это было просто невозможно. Я хотела стабильности и постоянного дохода, хотела аккуратно, организованно вести домашнее хозяйство, но была слишком импульсивна, ленива и несобранна. Я могла отправиться с детьми в супермаркет со списком необходимых покупок в кармане, а оказывалась вместо этого в кафе с коллегой. Детям — по тарелке томатного супа с тостами, мне — крокет и пиво. Черт возьми, думала я, в конце концов, я живу сейчас и хочу наслаждаться именно этим моментом. Сейчас мне хорошо, я счастлива. Я хочу передать своим детям ощущение того, что жизнь — это одна большая авантюра, и каждый день приносит что-то новое и увлекательное, если ты открыт для этого. Чувство счастья и свободы переполняет меня, я рада и горда, что я не такая, как мои родители, что живу гораздо более наполненной жизнью. Я вложила в своих детей намного больше, чем получила сама от своих родителей. Что могли дать мне родители, которые вкалывали с утра до ночи как проклятые? Ничего. Оба рано умерли. Моя мать наложила на себя руки, прожив жизнь, полную психозов и депрессий, отец умер от инфаркта пять лет спустя. Что толку от того, что они всегда правильно питались, вовремя ложились спать и были верны друг другу. Они не пили и не курили. Исповедовались в своих жалких грехах. Мои родители. Я никогда не чувствовала, что они счастливы со мной и моей сестрой. Друг с другом.

Мы ехали домой на велосипеде. Вольф сидел впереди и во все горло распевал про гномиков, сидящих на грибах. Мейрел дулась на меня, сидя сзади. Я спросила, как дела в школе, а потом весело принялась рассказывать, что мы сейчас пойдем в булочную покупать свежий хлеб и я куплю им что-нибудь вкусное.
— «Киндер-сюрприз»?
— Нет, что-то из хлебушка. Круассанчик или булочку с изюмом...
Мейрел выбрала «Твикс», Вольф захотел хлебную палочку.
— Мам, а что у нас на ужин?
— Вкусный гороховый суп с беконом и гренками.
— Класс!
Я зарылась носом в волосы Вольфа — они пахли сеном, — и, нагнувшись вперед, нажала на педали. Мейрел положила голову мне на спину.

Дома я разложила по местам покупки и поставила чай. Мейрел играла на пианино, Вольф возился со своим «ле¬го», и если бы не ужасная открытка у меня в сумке, я могла бы наслаждаться тихими семейными радостями. Когда я лежала в объятиях Геерта, я была уверена, что не он писал эту мерзость. Но теперь я снова начала сомневаться. Открытка прямо преследовала меня.
С другой стороны, я не могла себе представить, чтобы он сидел за пишущей машинкой и сочинял такие страшные вещи. Я перебирала в голове всех своих друзей и знакомых, но на половине списка поняла, что в этом нет смысла. Все мои друзья были музыканты. Что им, делать нечего, как только угрожать мне? Я никому не перебегала дорогу, я всего-навсего обычная певичка, ни я, ни мой образ жизни никому не интересны. Родственники? У меня их почти нет. Сестра Анс и старая, выжившая из ума тетка. С Анс я разговариваю в среднем раз в неделю, и мы очень стараемся сделать вид, что поддерживаем семейные отношения. Нет, я могла честно признаться самой себе, что ни у кого, кроме Геерта, нет причины меня ненавидеть.

Если это не кто-то чужой. Чужой, кто знает то, чего не знает никто: что я избавилась от ребенка. Может быть, действительно какой-нибудь активист движения против абортов. Кто-то, кто видел, как я выходила из клиники, и выследил, где я живу. Мое имя написано на двери и в телефонной книге есть. Дорина, которая поет на бэк-вокале в «Хилерс», как раз недавно советовала мне сменить номер и хорошенько защитить окна и двери. Дом ее матери ограбила банда югославов. По всей видимости, югославы уже несколько недель следили за ними и в тот момент, когда отец Дорины уехал, вломились в дом. Они следят за вами ночью, выбирают подходящий момент, звонят в дверь и спрашивают, дома ли хозяин. Ничего не подозревая, вы говорите, что хозяина нет, а этого-то им и надо. Врываются в дом, грабят и насилуют, как они делают это у себя на родине с женщинами, чьи мужья ушли в горы. «Эти югославы ужасно жестокие, человеческая жизнь для них ничего не стоит», — говорила Дорина. И они знают, что музыкантам часто платят черным налом. После выступления они тебя поджидают, особенно в воскресенье, когда бывают две, а то и три халтуры и у тебя дома много наличных. Они угрожают застрелить детей, если ты пойдешь в полицию. Именно так, как делали это в Боснии и Косово. Шантажируют женщин детьми. Здесь становится просто смертельно опасно из-за этих военных преступников, которые разгуливают на свободе.

Зазвонил звонок, и я увидела за дверью соседскую девочку Еву с толстым конвертом в руках.
— Это вам, — сказала она, сунула конверт мне в руки и осторожно заковыляла на своих роликах вниз по крутой каменной лестнице.
— Постой, Ева, где ты его взяла? — спросила я. Вольф в это время обхватил меня за ногу, а Мейрел вопила, что хочет пойти с Евой.
— Мама боялась, что мальчишки с улицы его стащат, вот и забрала его к себе. Он лежал у вас на ступеньках.
Мейрел с самокатом пролезла мимо меня на улицу. Я прочитала свое имя на конверте и почувствовала, как у меня пересохло во рту. «Лично» было напечатано в верх¬нем левом углу. Тем же шрифтом, что и на открытке.


ГЛАВА 3

Я сидела в ванной, обхватив голову руками. Вольф всем телом бился в дверь и хныкал, чтобы я впустила. Он не понимал, зачем я заперла дверь на замок. Но сейчас я не могла смотреть ему в глаза. Я слишком сильно дрожала, и в любой момент меня могло опять вырвать. Фотографии. Дети ни в коем случае не должны были их увидеть. Вольф тем временем просто визжал от гнева.
— Мама-а-а! Я хочу пить! Почему ты закрылась? Открой!
Я хотела сказать что-нибудь, успокоить его, но не могла произнести ни звука. Он убежал, громко плача.

В конверте лежала компьютерная распечатка, на которой было написано «Детоубийца», и штук тридцать фотографий, скачанных из интернета, под заголовком «Галерея абортов». Фотографии трех-четырехмесячных эмбрионов, сначала еще в животе, спокойно плавающих в околоплодной жидкости. А затем фотографии околоплодных мешков с зародышами, которые висят на больших мужских пальцах врача, делавшего аборт.
«Свобода выбора?» — было написано под фотографией оторванной детской головки размером с кулак, искривленной гримасой страха и боли. Эмбрионы, зародыши и почти сформировавшиеся младенцы, раскроенные на куски, на окровавленных простынях, рядом с большими щипцами и ножницами, отрезанные ручки, ножки и головки в мешках для мусора. Выброшенные на помойку дети. Отходы.

Мой организм как будто выворачивало наизнанку. Я пыталась гнать от себя эти образы, подключить рациональное начало: для самого ребенка было лучше, что он не родился. Что это был еще и не ребенок, а сгусток клеток, без чувств, без сознания. Я думала также, что если быстро устрою все с абортом и никто об этом не узнает, то получится, как будто бы его никогда и не было. И я смогу спокойно жить дальше. Все оказалось не так.
— Знаешь, что очень странно? — спросил Геерт, с тем выражением подозрительности на лице, которое появлялось, когда он сердился на меня и искал, как бы уколоть побольнее и унизить. — Что ты постоянно залетаешь. Мейрел — случайность, Вольф — ошибка. Теперь — это. Ты что, умственно отсталая, что ли? Мне все чаще бросается в глаза, какая ты глупая. Ты что, забываешь про эти таблетки?
Я только покачала головой, потому что оправдываться смысла не было. Он не будет меня слушать. Да, может, он и прав.
На самом деле я забеременела из-за того, что он не мог спать. Уже полгода Геерт не мог сомкнуть глаз. Каждую ночь он, вздыхая и ругаясь, вставал с постели. Часами напролет он сидел внизу, курил, слушал музыку, бренчал на гитаре. Бессонница доводила его до отчаяния. Ничего не помогало. Он выпивал по целой бутылке виски, чтобы расслабиться, но становился только злее. Снотворное действовало всего два-три часа. Я не знала, что с ним делать. То он лежал рядом со мной, скулил, жаловался, что не идет сон. Я старалась его утешить, приносила ему теплое молоко с ромом, сворачивала косяки, ласкала его и пела для него. То вдруг он опять становился злым и начинал бояться, что я его брошу. Стискивал мои бедра, клал голову мне на колени, прижимался ко мне, как обезьяний детеныш к своей маме. Я занималась с ним сексом, чтобы утешить его и самой как-то успокоиться. Часто Геерт засыпал, только когда дети прибегали к нашей кровати, потому что звонил их будильник. Отправив их в школу, я снова заваливалась в постель. Мой режим разладился, я совершенно выбилась из колеи. Я глотала эти таблетки то в пять часов ночи, то в полдесятого утра. У меня была задержка всего три дня, а я чувствовала это уже по своей груди — боль и тяжесть. И с самого начала знала, что этому ребенку нельзя родиться. И что такая жизнь не может продолжаться дальше.

Фотографии достигли своей цели. Когда я увидела окро¬вавленных, искалеченных мертвых младенцев, моя матка сжалась и желудок сразу же восстал. «Боже мой, боже мой!», — бормотала я, пытаясь как-то отдышаться. Я стояла на коленях, головой над унитазом, рядом лежали фо¬тографии. У меня не хватало духу ни подняться на ноги, ни посмотреть еще раз на изуродованных младенцев. Тот, кто послал мне эти фотографии, должно быть, действительно сумасшедший.

Отвернувшись, я трясущимися руками собрала их с пола и запихнула обратно в конверт. При каждом взгляде на фотографии тошнота подступала к горлу. Малюсенький мальчик с поднятыми ножками, крошечные кулачки у рта. Лужа крови около головки, лежащей на грязной простыне рядом с хирургическими ножницами размером с ребенка. У меня было не так, говорила я себе, пытаясь успокоиться. У меня просто профилактика цикла, чистка матки. Там ничего не было. Просто куски ткани. Это еще не ребенок.

Вымыв туалет, я взяла несколько поленьев и газеты, развела костер во дворе и бросила в огонь ужасные фотографии. Через секунду изображения мертвых младенцев съежились, потемнели и исчезли в дыму. Я закурила, чтобы прогнать привкус рвоты, подбросила в костер еще несколько полешек и газет и уставилась на огонь.

— Вольф, Вольф, мама разводит костер, иди скорей!
Радостный голос Мейрел из холла вернул меня от мрачных мыслей. Она прибежала и стала бойко бросать в огонь веточки.
— Мам, а чего это ты разводишь огонь?
— Захотелось погреться. У нас же нет камина, вот я и подумала: давай-ка разведем костер во дворе.

Мейрел подошла ко мне, обняла и прижала голову к моему животу.
— Как здорово, мам. И так тепло.
Я погладила ее черные жесткие кудри, заставляя себя наслаждаться этим коротким мгновением нежности. Мейрел нечасто обнимает меня сама.
Прибежал Вольф, прошлепав босыми ножками, как ластами, по деревянному полу.
— Ух ты, огонь! — закричал он и, прыгнув на меня, обхватил ручками мои ноги и засмеялся.
— Ой, мам, ты сидишь в бутерброде, ты у нас колбаса!
Смеясь, я взяла его на руки, пощекотала его голый живот, и он снова залился смехом.
— Мам, а знаешь... — начала Мейрел, терпеливо продолжая бросать в огонь листья, веточки и куски картона.
— Что?
— У Стейна папа умер.
— Что ты говоришь! Какой ужас! Это у него папа так сильно болел?
— Да. И сейчас мы вместе рисуем картину для Стейна.
— Вы молодцы. А Стейн сегодня ходил в школу?
— На немножко. Он был тихий, но не плакал. Я подарила ему свой «Милки Вэй». Я ему сказала, что можно привыкнуть жить без папы. А потом и новый появится. А учительница сказала: настоящий папа может быть только один.
Мы замолчали.


ГЛАВА 4

Последний раз я видела отца Мейрел, когда полицейские выдворяли его из моего дома. Он вышиб дверь кухни, после того как я спросила, где он был ночью. Такие вопросы Стиву задавать не полагалось. Он приходил и уходил, когда ему заблагорассудится, он сам определял, как ему жить, хотя мы были вместе и у нас росла дочь. Если мы выступали с группой, он отправлял кого-нибудь из друзей провожать меня, а сам оставался где-нибудь болтаться. Пил, гулял, играл в карты и трахался с кем ни попадя. Я все знала, хоть он не говорил мне ни слова. Его нервные подружки просто сами звонили мне домой. Спрашивали Стива. Толпы блондинок лезли на сцену, трясли грудью, тянули к нему руки, бросая умоляющие взгляды. Заваливали его игрушками с записками. А Стив не хотел разочаровывать своих фанаток.
Пять лет я была у него в рабстве. В рабстве его гладкого черного тела и грудного теплого голоса. Когда он смеялся, все вокруг смеялись, когда танцевал, все танцевали. Я обожала его, он вытащил меня из моего пыльного, тесного гнезда и привел в мир музыки. Он открыл мне, что я могу петь, и заставил развивать мой талант, он сделал так, что я поверила — стоит вырваться из отсталой, душной дыры, где я выросла, — и все мечты сбудутся.
Стив — как мой менеджер и мой любовник — принимал за меня все решения. Он мог любить меня страстно и настойчиво — и тут же совершенно не обращать на меня внимания. В конце концов из-за своей полной зависимо¬сти от него я превратилась во взвинченную, ревнивую, психованную, исхудавшую развалину. Постоянно настороже, в страхе, что он променяет меня на другую, постоянно занятая тем, чтобы соблазнять его и угождать. Но моя любовь, мое обожание фантастически выглядели на сцене. Никто не мог вложить столько души в песни о неверности, безнадежной любви и страхе быть покинутой. Я знала, о чем пою, и могла заставить плакать целый зал. Только на сцене были редкие моменты, когда Стив принадлежал мне одной, несмотря на всех этих мерзких, похотливых, потных девок, которые топтались у его ног. Я с удовольствием давала им почувствовать, что они на самом деле пустое место.
Впервые я увидела его в кафе «Клетка» в Бергене, со

Рецензии Развернуть Свернуть

Другие маньяки

19.11.2005

Автор: Иммануил Греч
Источник: Книжное обозрение


Мария Фос, солистка рок-группы и мать двоих детей, подвергается преследованию: оскорбительные анонимные письма, устрашающие фотографии, омерзительные предметы в посылках «от поклонников». От полиции, разумеется, никакого толку: «Мы назначаем расследование только в том случае, если вам действительно причинили вред или угрожают физически». Бедняжка Мария ведет себя, как положено жертве маньяка: пугается, скандалит, подозревает всех подряд, хватает детей в охапку и увозит их подальше от этого сумасшедшего Амстердама, в тихий, уютный дом своего детства. Но именно здесь маньяк начинает действовать в полную силу; очевидно, что он где-то совсем близко, в соседней комнате – а может быть, даже уже и в этой. Триллер движется по своим непреложным законам, преследования усугубляются, ужасы нарастают. Однако нарастает и параллельная линия семейных преданий, детских воспоминаний, так естественно оживающих в родных стенах; роман приобретает пока еще неопределенный, но очевидно психологический подтекст. Сама Мария – женщина современная, она в курсе всего, что положено нынче знать о маниях и фобиях, о наследственности и психоанализе: «Мерилин Френч, Аня Меленбелт, “комплекс Золушки” – весь тот хлам семидесятых годов...» Она, женщина двухтысячных, не переболевшая феминизмом, а изначально воспринявшая свою свободу как данность, упорно ищет – и как будто бы даже находит – действиям своего маньяка рациональное объяснение. Она до самых последних страниц романа оказывается не в силах представить себе, какие чувства вызывают у окружающих ее прелестные невоспитанные детишки, ее бестолковые любовники, ее рок-концерты, весь ее разболтанный, неправильный и прекрасно в этой неправильности устроенный образ жизни. «Психически неуравновешенная? Это обо мне? Только потому, что мы с детьми не сидим в половине седьмого за тарелкой брюссельской капусты?» Маньяк и в самом деле обнаруживается совсем рядом. Мании ведь бывают разные – есть же выражения «мания порядка» или «мания чистоты». Либеральнейшее, толерантнейшее голландское общество, с его самыми передовыми в Европе законами, оказывается страдающим манией законченности образа. Оно готово терпеть и даже поощрять любого бродягу, бездельника, наркомана – при условии, что тот будет выглядеть как бродяга, бездельник и наркоман. И Мария, безусловно, перед этим обществом виновата: она не желает укладываться в образ, предназначенный для нее. «В школе, где учились Мейрел и Вольф, на тебя жалоб не было, соседи говорили, что все прекрасно, участковый врач тоже. Твои дела должны были идти плохо, но никто этого не замечал». Такие несоответствия угрожают устоям общества, и простить их оно не может. И, хотя ближе к финалу маньяк оказывается вполне конкретной персоной, которую, со всеми полагающимися по жанру усилиями, разоблачают, ловят и наказывают, ни героине, ни читателю легче на душе не становится. Ведь все остальные маньяки по-прежнему на свободе.

Психологический триллер

08.12.2005

Автор: Ваш досуг, № 49
Источник: Ваш досуг, № 49


Спокойной жизни Марии можно позавидовать. Ей не надо думать о крыше над головой, выступления с соул-группой приносят доход, бывшие мужья не досаждают. Все хорошо. Но тут героиня начинает получать письма с угрозами. В полиции этому не придают значения. Мария отправляется за помощью к сестре, но не так-то просто убежать от неприятностей... Для любителей остросюжетных головоломок.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: