Одиннадцатая заповедь

Год издания: 2008

Кол-во страниц: 352

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0865-9

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 250Р

Захватывающий роман Джеффри Арчера.

Коннор Фицджералд – бесстрашный офицер, рисковавший собой ради сохранения жизни своих солдат, удостоенный ордена Почета, агент ЦРУ, отдавший двадцать восемь лет службе в Управлении. Перед уходом на пенсию он получает новое задание – убить президента России…

Джеффри Арчер (р. 1940) – самый популярный британский писатель, друг Маргарет Тэтчер, отставной парламентарий, несостоявшийся мэр Лондона, мультимиллионер, филантроп, коллекционер и до недавнего времени – самый знаменитый заключенный Соединенного Королевства.
Лорд Арчер входит в десятку лучших беллетристов мира. Мастер интриги, прирожденный рассказчик, блестящий стилист – Джеффри Арчер создает неизменно увлекательную, остроумную и элегантную прозу, будь то новелла или роман.

Почитать Развернуть Свернуть

Глава первая

Когда он открыл дверь, зазвенела сигнализация.
Этой ошибки можно было бы ожидать от дилетанта, но Коннора Фицджералда все его коллеги считали профессионалом высшего класса.
Фицджералд рассчитывал, что пока местная полиция отреагирует на сигнал взлома в районе Сан-Викторина, пройдет по крайней мере несколько минут.
До начала ежегодного футбольного матча колумбий¬ской команды против команды Бразилии оставалась еще пара часов, но в Колумбии уже включили добрую половину телевизоров. Если бы Фицджералд проник
в помещение ломбарда после начала матча, полиция, возможно, на это вообще никак не отреагировала бы до финального свистка судьи; вся страна знала, что футбольный матч — это девяносто минут свободы действий для местных преступников. Но он рассчитывал, что после этих девяноста минут полиция будет еще много дней гоняться за своей тенью. И пройдут недели, а может быть, и месяцы, пока кто-нибудь поймет, какое значение в нынешнюю субботу имел этот взлом ломбарда.
Сигнализация все еще звучала, когда Фицджералд за¬крыл заднюю дверь и быстро прошел через небольшое помещение ломбарда к его передней части. Он не обращал внимания на ряды ручных часов на маленьких подставках, на изумруды в целлофановых мешочках
и золотые изделия всех размеров и форм, выставленные за сеткой из мелкой проволоки. На каждом из них были написаны имена и даты, чтобы их обедневшие владельцы могли в течение полугода вернуться и за¬брать свои фамильные ценности. Но мало кто из них когда-либо возвращался.
Фицджералд отодвинул занавеску из бусинок, отделявшую кладовую от лавки, и помедлил за прилавком. Он смотрел на потрепанный футляр, выставленный
в центре витрины. На крышке выцветшими золотыми буквами были выгравированы инициалы «Д.В.Р.». Фиц¬джералд на минуту застыл, пока не убедился, что внутрь ломбарда никто не заглядывает.
Когда нынешним утром Фицджералд предложил ломбардщику этот шедевр ручной работы, он объяснил, что не собирается возвращаться в Боготу, так что можно сразу же выставлять эту вещь на продажу. Фицджералда не удивило, что ломбардщик тут же поместил ее в витрину. Другой такой, видать, не найти во всей Колумбии.
Фицджералд уже собирался перебраться через прилавок, когда мимо витрины прошел какой-то молодой парень. Фицджералд застыл, но парень был всецело поглощен тем, что слушал небольшой радиоприемник, который он прижимал к левому уху. На Фицджералда он обратил не больше внимания, чем на портновский манекен. Как только он исчез, Фицджералд перемахнул через прилавок и подошел к окну. Он оглядел улицу, чтобы убедиться, что на ней нет случайных прохожих — на улице никого не было. Он быстро взял с витрины футляр и прошел назад. Снова перемахнув через прилавок, он опять взглянул на витрину, чтобы убедиться, что никто с улицы не заметил эту кражу.
Фицджералд повернулся, задернул занавеску и пошел к закрытой двери. Он взглянул на часы. Сигнализация звучала уже девяносто восемь секунд. Он вышел на улицу и прислушался. Если бы он услышал полицейскую сирену, он повернул бы влево и скрылся
в лабиринте улочек, извивавшихся позади ломбарда. Но, если не считать сигнализации, все было тихо. Он повернул направо и небрежно пошел к седьмому району.
Подойдя к перекрестку, Фицджералд взглянул налево, затем направо и, не оглядываясь, пересек улицу. Он вошел в забитый людьми ресторан, в котором группа шумных болельщиков сгрудилась перед огромным экраном телевизора.
Никто не обратил на него внимания. Все смотрели только на бесконечные проигрывания видеопленки, показывающей, как в прошлом году колумбийская команда забила бразильцам три гола. Фицджералд сел за столик в углу. Хотя оттуда он почти не видел телевизионного экрана, зато ему была хорошо видна вся улица. Над ломбардом на ветру колыхалась вывеска
с потускневшими словами «J.Escobar. Monte de Piedad, establecido 1946»*.
Через несколько минут перед ломбардом со скрежетом затормозила полицейская машина. Когда Фицджералд увидел, как двое полицейских в форме вошли
в здание, он встал и не спеша вышел через заднюю дверь на другую улицу, тоже пустынную. Он взял такси и сказал с отчетливым южноафриканским акцентом:
— «Эль-Бельведер» на Plaza de Bolivar, por favor**.
Таксист холодно кивнул, как бы давая понять, что он не расположен к длинной беседе. Как только Фицджералд шлепнулся на заднее сиденье, таксист снова включил радио.
Фицджералд еще раз посмотрел на часы. Было семнадцать минут второго. Он опаздывал на две минуты. Речь уже началась, но поскольку речи длятся обычно больше сорока минут, у него еще оставалось достаточно времени выполнить то, ради чего он приехал в Колумбию. Он немного подвинулся вправо, чтобы водитель мог его хорошо рассмотреть в зеркальце заднего вида.
Когда полиция начнет расследование, нужно, чтобы все, кто видел его в этот день, описали его в целом одинаково: белый мужчина, ростом чуть больше шести футов, весом примерно в двести фунтов, плохо выбритый, одетый как иностранец, с иностранным акцентом, но не американским. Он надеялся, что хоть кто-ни¬-будь опознает его южноафриканский носовой акцент. Фицджералд всегда хорошо подражал. Еще в школе
у него были неприятности из-за того, что он передразнивал учителей.
По радио один за другим выступали специалисты, которые высказывали свои взгляды на то, чем может окончиться нынешний ежегодный матч. Фицджералд мысленно отключился от этого потока слов на ино¬странном языке, который он не собирался учить, хотя он недавно добавил к своему ограниченному словарному запасу испанские слова «falta», «fuera» и «gol»*.
Когда через семнадцать минут такси остановилось перед отелем «Эль-Бельведер», Фицджералд вручил таксисту десять тысяч песо и выскользнул из машины, прежде чем таксист успел поблагодарить его за столь щедрые чаевые, хотя вообще-то таксисты в Боготе не злоупотребляют выражением «muchas gracias»**.
Фицджералд взбежал по ступенькам мимо швейцара в ливрее и вошел сквозь вращающуюся дверь. В фойе он направился прямо к лифтам напротив стойки портье, и уже через несколько секунд на первый этаж опустился один из четырех лифтов. Когда двери открылись, он вошел в лифт и нажал кнопку «8», а затем сразу же «Закрыть дверь», чтобы уже никто не мог войти в кабину. На восьмом этаже Фицджералд направился по коридору, покрытому тонким ковром, к номеру 807. Он вставил в щель пластмассовую карточку
и подождал, пока зажегся зеленый огонек, затем повернул ручку. Как только дверь открылась, он повесил на внешнюю ручку карточку c надписью «Favor de no molestar»*** и закрыл дверь на задвижку.
Он снова взглянул на часы: было без двадцати четырех минут два. Сейчас, по его расчетам, полицейские уже, наверно, ушли из ломбарда, решив, что это была ложная тревога. Они, конечно, позвонят мистеру Эскобару на дачу, чтобы сказать ему, что, кажется, все
в порядке, и посоветовать, чтобы, когда он в понедельник вернется в город, он сообщил им, не пропало ли что-нибудь. Но задолго до этого Фицджералд снова положит свой подержанный кожаный футляр в витрину. В понедельник утром Эскобар сообщит, что пропали лишь небольшие пакетики неграненых изумрудов, которые забрали полицейские, когда уходили из ломбарда. Сколько времени понадобится, чтобы он обнаружил, что пропало еще кое-что? День? Неделя? Месяц? Фицджералд заранее решил оставить еще одну улику, чтобы помочь ускорить процесс расследования.
Фицджералд снял пиджак, повесил его на спинку стула и взял с прикроватного столика пульт дистанционного управления. Он включил первую программу
и сел на диван перед телевизором. На экране появилось лицо Рикардо Гусмана.
Фицджералд знал, что в апреле будущего года Гусману исполнится пятьдесят лет, но — при росте шесть футов и один дюйм, шапке густых черных волос
и стройной фигуре — его поклонники поверили б ему, если бы он сказал, что ему еще нет сорока. В конце концов, мало кто из колумбийцев ожидал, что политики будут говорить им правду — особенно о своем возрасте.
Рикардо Гусман, считавшийся наиболее вероятным победителем на предстоящих президентских выборах, был главой концерна «Кали», который распоряжался тремя четвертями кокаина, поступавшего в Нью-Йорк, и зарабатывал на этом более миллиарда долларов в год. Эти сведения Фицджералд выяснил отнюдь не из одной из трех общенациональных колумбийских газет — может быть, потому, что поставки газетной бумаги контролировал сам Гусман.
— Первое, что я сделаю, если буду выбран президентом, — это национализирую все компании, в которых американцы имеют контрольный пакет.
Перед ступеньками здания Конгресса на площади Боливара собралась небольшая толпа, которая шумно приветствовала это заявление. Советники Гусмана не раз и не два говорили ему, что произносить речь
в день матча — это пустая трата времени, но он их не послушался, решив, что миллионы телезрителей хотя бы на момент наткнутся на него, когда будут переключать каналы в поисках футбола. Через час они удивятся, увидев, как он придет на стадион, заполненный до отказа. Футбол Гусмана не интересовал, но он знал, что его появление на стадионе за минуту до того, как футболисты колумбийской команды выйдут на поле, отвлечет внимание толпы от вице-президента Антонио Эрреры — его главного соперника на выборах. Эррера будет сидеть в ложе для важных персон, а Гусман — среди толпы позади ворот. Он хотел показать, что он — человек из народа.
Фицджералд счел, что до конца речи остается минут пять-шесть. Он уже слушал речи Гусмана раз десять:
в залах, заполненных толпой, в полупустых барах, на улице, даже на автовокзале, где кандидат обратился
к местным гражданам с открытой задней площадки автобуса. Фицджералд взял с кровати кожаный футляр и положил его себе на колени.
— Антонио Эррера — не либеральный кандидат, — шипел Гусман. — Он — кандидат американцев. Он всего лишь кукла чревовещателя, каждая его речь написана для него в Овальном кабинете Белого дома.
Толпа зааплодировала и разразилась одобрительными возгласами.
«Осталось пять минут», — подумал Фицджералд. Он открыл футляр и посмотрел на винтовку «Реминг¬тон-700», которую он раньше выпустил из своего поля зрения лишь на несколько часов.
— Как смеют американцы рассчитывать, что мы всегда будем делать только то, что им выгодно? — продолжал Гусман. — Только потому, что у них
в руках всемогущий бог — доллар? К чертям всемогущий доллар!
Толпа еще громче зааплодировала, когда Гусман вытащил из кармана долларовую бумажку и разорвал на куски изображение Джорджа Вашингтона.
— Я могу обещать вам только одно... — продолжал Гусман, бросая мелкие обрывки доллара в толпу, как конфетти.
— Бог — не американец... — прошептал Фицджералд.
— Бог — не американец! — провозгласил Гусман.
Фицджералд осторожно вынул из футляра ложе из стеклопластика.
— Через две недели голос граждан Колумбии будет слышен всему миру! — крикнул Гусман.
— Четыре минуты, — пробормотал Фицджералд, глядя на экран и подражая улыбке Гусмана. Он вынул ствол из нержавеющей стали и прочно привинтил его к ложу.
— Когда в мире будут проводиться совещания на высшем уровне, Колумбия будет сидеть за столом пере¬говоров, а не читать о них в газетах на следующий день. Через год я заставлю американцев перестать третировать нас как страну Третьего мира, они будут обращаться с нами как с равными.
Толпа заревела. Фицджералд взял оптический прицел «Леопольд-10» и ввинтил его в две крошечные нарезки на верхушке ствола.
— Через сто дней вы увидите в нашей стране такие перемены, какие Эррера не считал бы возможными
и через сто лет. Ибо когда я стану вашим президентом...
Фицджералд медленно положил ствол винтовки себе на плечо. Это был старый друг. Естественно: каждая запчасть была изготовлена по его точным техническим условиям.
Он направил оптический прицел на экран телевизора и навел мелкие точки чуть повыше сердца Гусмана.
— Покончить с инфляцией...
Три минуты.
— Уничтожить безработицу...
Фицджералд вздохнул.
— И, значит, победить бедность.
Фицджералд считал: «Три... два... один...», потом мягко нажал курок. Щелчок был едва слышен, его заглушил рев толпы.
Фицджералд опустил винтовку, поднялся с дивана и отложил пустой футляр. Осталось еще девяносто секунд до того, как Гусман начнет свое ритуальное обличение президента Лоуренса.
Фицджералд вынул из карманчика в крышке футляра одну пулю со срезанной головкой. Он согнул ложу и вложил пулю в патронник, а затем резким движением вверх закрыл ствол.
— Для жителей Колумбии это будет последний шанс подвести черту под катастрофическими неудачами прошлого, — прокричал Гусман, с каждым словом повышая голос. — Так что мы должны быть уверены
в одном...
— Одна минута, — пробормотал Фицджералд. Он мог бы слово в слово повторить последние шестьдесят секунд речи Гусмана. Он отвернулся от телевизора
и медленно прошел через комнату к французскому окну.
— ...что мы не упустим этой счастливой возмож¬ности...
Фицджералд отодвинул кружевную занавеску, мешавшую видеть окружающий мир, и посмотрел на северную сторону площади Боливара, где кандидат
в президенты стоял на верхней ступени здания Кон- гресса, глядя вниз на толпу. Он собирался нанести свой завершающий удар.
Фицджералд терпеливо ждал. Никогда не следует быть на виду дольше, чем необходимо.
— Viva la Colombia! — крикнул Гусман.
— Viva la Colombia! — истошно завопили слушатели, хотя многие из них были всего лишь наемные подхалимы, стратегически размещенные среди толпы.
— Я люблю свою страну! — провозгласил кандидат; до конца речи оставалось тридцать секунд. Фицджералд открыл окно, и его оглушил многоголосый рев толпы, повторявшей каждое слово Гусмана.
Гусман понизил голос почти до шепота:
— Позвольте мне разъяснить одно: любовь к нашей стране — это единственная причина, почему я хочу быть вашим президентом.
Фицджералд снова поднял «Ремингтон-700» себе на плечо. Глаза всех слушателей были обращены на кандидата, когда он выкрикнул:
— Dios guarde a la Colombia!*
Шум стал совершенно оглушительным. Гусман поднял вверх руки, как бы приветствуя своих сторонников, которые тоже закричали:
— Dios guarde a la Colombia!
Руки Гусмана несколько секунд оставались воздетыми, что происходило во время каждой его речи. И, как всегда, он в это время остался совершенно неподвижен.
Фицджералд навел крошечные точки на дюйм выше сердца кандидата и снова вполголоса посчитал: «Три.. два... один...», а потом мягко нажал курок.
Когда пуля впилась Гусману в грудь, он все еще улыбался. Через секунду он рухнул на ступени здания Конгресса, как марионетка, у которой отпустили нитки. Во все стороны разлетелись кусочки костей, мышц и кожи, и кровь брызнула на тех, кто стоял близко
к Гусману. Последнее, что увидел Фицджералд, были его все еще вздернутые вверх руки, как будто он сдавался неведомому врагу.
Фицджералд опустил винтовку и быстро закрыл окно. Задание было выполнено.
Теперь ему оставалось только одно — не нарушить одиннадцатую заповедь.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: