Ненависть к тюльпанам

Год издания: 2008

Кол-во страниц: 176

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0771-3

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 210Р

История мальчика, живущего в оккупированном немцами Амстердаме и пытающегося выжить. Но какой ценой?...

« – Тебе известно, кто такая Анна Франк? – спросил я.
– Конечно, ответил Уиллем.
– Когда полицейские явились арестовать её семью, они прошли прямиком в их тайное укрытие.
– Да, я знаю об этом!
– Это означает, что кто-то выдал их.
– Кто же это сделал? – спросил он.
– Ты!»

Ричард Лури – известный американский писатель и переводчик; ведущий колонки «Русский фронт» в газете »The Moscow Times». Автор книг «Сталин. Автобиография», «Сахаров: биография».

Почитать Развернуть Свернуть

Вымысел — это несбывшаяся история, а история — это свершившийся вымысел.
Джордж Оруэлл

 

 

 

 

1


— Я твой брат! — сказал незнакомец, стоявший у дверей.
В первый момент я решил, что он из братства тех протестантов-евангелистов, кто ходит от дома к дому, проповедуя необходимость спасения души. Но, взглянув пристальнее в его лицо, я увидел смотревшие прямо на меня глаза моей матери.
— Что ж, входи! — сказал я.
Мы не упали друг к другу в объятья — такой порыв выражал бы излишне много. Но и не обменялись рукопожатием — это означало бы слишком мало.
Мы не виделись с ним шестьдесят лет! Отсюда ясно, какими братьями мы были.
Я придержал для него открытую дверь и, пока он проходил, подумал, глядя на его профиль: «Уиллему должно быть сейчас шестьдесят пять! Но на столько он не выглядит. На его лице не заметно следов сильных переживаний. Седоволосый мальчик! Американец!»
— У меня нет ничего особенного, чем бы угостить тебя, — сказал я. — Пиво, немного ветчины, сыр, хлеб.
— Этого вполне достаточно!
— Я живу один, поэтому не держу дома запасов еды.
— Ты никогда не был женат? — выразил он озабоченность.
— Нет!
Я не спросил его встречно о нём самом. Незачем!
— Мне повезло! — сказал он, отвечая на незаданный вопрос. — Моя жена — хорошая женщина, да и познакомились мы с нею в ранней молодости. Двое детей, пятеро внуков! Старшая из них, Синди...
— Я принесу сейчас пива, — перебил я его.
Я не хотел ни слышать их имён, ни видеть их фотографий. Уиллем и так получил своё сполна!
Наша мать сразу же после войны бросила нашего отца, сбежав с канадским солдатом. Именно маленького Уиллема она взяла с собой, и в его жизни было всё: мама, семья, Америка...
— Голландское пиво — самое лучшее! — сказал он, сделав большой глоток.
— Я вижу, оно тебе по нраву.
— Да, с самого первого раза, когда я попробовал его.
— Значит, это у тебя в крови! — отметил я с улыбкой, и он тоже улыбнулся; но я-то знал, что причины для улыбок у нас разные.
— Тебе должно быть шестьдесят пять, Уиллем? — уточнил я.
— Верно! — подтвердил он. — Так и есть! Не знаю, куда ушло время, — годы просто пронеслись!
Я понял, что он одновременно выразил и сожаление о своей промелькнувшей жизни, когда однажды поутру просыпаешься старым, и попытку оправдания ушедших шестидесяти лет, за которые он ни разу не появился взглянуть на родного брата. С тех самых пор, как наша мать увезла его из Голландии!
— Кем ты работал, Уиллем?
— В основном, по своей профессии, я — оптометрист. А ты?
— Трудился в пищевом производстве, как и мой отец. Наш отец! Ты должен простить, если я говорю иногда мой отец, а не наш отец. Я давно привык говорить так.
— Разумеется! — Уиллем выразил на лице страдание, которое я был рад увидеть. — Разумеется, я понимаю!
— Но я не был поваром, как наш отец. Моим делом стала оптовая торговля: склады, перевозка, рассылка.
— А сейчас ты пенсионер?
— Да, вот уже несколько лет.
Я чувствовал, что он приготовился спросить, чем же я заполнял свои годы, но почему-то не захотел.
По-видимому, сидя напротив за столом, он мало что мог разглядеть во мне.
Люди, не обладающие тайнами, представляют их себе как некую загадочность и мрак. В действительности всё как раз наоборот. Секреты выдают своих владельцев, не давая им покоя ни днем, ни ночью, подобно одинокой лампочке, оставленной гореть в помещении. Поэтому я поразился, что Уиллем не в состоянии заглянуть в меня, хотя я просматривался насквозь.
«Возможно, он приехал сюда с какими-то другими намерениями, помимо встречи со мной. Ему явно не совсем уютно в моей квартире, хоть и чистой, но всё-таки запущенной».

* * *
Мы выпили по первой банке пива под малозначительную беседу — как проходил полёт? В каком отеле он остановился? Сколько времени собирается пробыть в Амстердаме?
— Не меньше недели! — ответил Уиллем. — Здесь так много нужно посмотреть и посетить! К тому же, я пообещал сделать своим внукам обо всём видеофильм. Одна из них, Синди, про которую я начал тебе рассказывать, пишет школьное сочинение «Моя родословная». Подожди-ка секунду, я хочу показать кое-что. Скажи мне, — он достал свой бумажник из заднего кармана брюк и раскрыл отделение для фотографий, — скажи мне, ведь правда Синди похожа на нашу мать?
В эту минуту я его возненавидел.
— Да, это наша мать!
«Она возродилась! Теперь — в виде американского подростка! Волосы, несмотря на современную стрижку, как у нашей матери, густые и белокурые! Её же голубые глаза! Даже зелёная жилка так же проглядывает на виске!.. Таким образом, Уиллем не только получил нашу мать на всё своё детство. Он опять владеет ею, теперь — как внучкой. Любыми усилиями, но я должен сдержать свои эмоции, не дать им прорваться наружу!»
По крайней мере, он не выглядел заметившим что-либо.
— Синди — необыкновенный ребёнок! Добрая, заботливая девочка, полная искреннего веселья! Кроме того, она единственная из всех моих детей и внуков, кто интересуется своим голландским происхождением. Читает запоем всё, что может достать, связанное с этим.
— Ты должен был привезти её с собой!
— Может быть, в следующий раз. — Его слова прозвучали с оттенком задумчивой грусти.
«Вероятно, он серьёзно болен. Так вот почему он решился на такое далёкое путешествие! Чтобы напоследок всё-таки увидеть своего брата, хотя ещё ни разу не назвал меня по имени!»
— Ей необходимо приехать! — сказал я вслух. —
В Голландии найдётся масса возможностей для утоления такой жажды. Единственное ограничение — не перенимать одну причуду своего дядюшки!
— Какую же?
— Я ненавижу тюльпаны! Не признаю никаких охов и ахов по поводу тюльпанов! Они прекрасны, пока цветут, но выглядят слишком уж мёртвыми, когда увяли. Однако главная причина моей ненависти в том, что я знаю, каковы они на вкус. К концу войны уже совсем нечем было питаться, и мы ели их. Мы ели луковицы тюльпанов!
— Я не помню такого, — сказал он. — Я многого не помню! А в сохранившихся обрывках нет уверенности — реальные это воспоминания или же просто рассказы мо¬ей матери. Нашей матери!
— Значит, ты счастливчик!
— Но всё-таки я хочу знать, что же произошло! И во время войны, и сразу же после неё!
— Зачем это тебе?
— Ты, наверное, знаком с ситуацией, когда кто-нибудь начинает рассказывать что-либо интересное и вдруг обрывает себя, решив, что при тебе об этом говорить не следует? Ты пытаешься убедить его, что ради уважения к слушателю начатая история должна быть завершена!
Некоторые рассказчики уступают натиску, но другие не сдаются и оставляют тебя в полном неведении. Примерно так я воспринимаю свою жизнь, в которой с самого её начала много неопределённого!
— И вот поэтому ты приехал сюда?
— Вот поэтому я приехал сюда, Йон!
— Ну, что ж... Надеюсь, ты тоже расскажешь мне какую-нибудь интересную историю?
— Я постараюсь...
— Ведь, кроме нескольких открыток от матери и письма, посланного тобой, когда она умерла, мне неизвест¬но ничего.
— Я знаю, — сказал Уиллем, потупив глаза. — Я ви¬новат!
— Хочешь ещё пива?
— Да, ещё пива было бы неплохо!

* * *
В кухне я задержался на несколько секунд — мне не хотелось возвращаться к столу, к брату, к прошлой жизни и всем её печалям.
За окном серые дождевые облака плыли по ярко-голубому небу. Молодая женщина крутила педали велосипеда, разговаривая по мобильному телефону. Если бы я умер три года назад в больнице, не существовало бы ничего из этого — ни моего брата, ни дождевого облака, ни девушки на велосипеде... Но я не умер!
Я вернулся в комнату.

* * *
Мой брат сделал большой глоток пива.
Часть семейной истории была ему известна: сразу же по окончании войны наша мать ушла от нашего парализованного после инсульта отца, — и эта часть не вы¬глядела слишком привлекательно. Однако не более привлекательной была и та часть, о которой он не знал.
«Глотни же как следует, мой везучий американский братец, ведь у тебя так мало плохих воспоминаний, что ты прибыл за ними издалека в Голландию!»
— Тебе известно, кто такая Анна Франк? — спросил я.
— Конечно! — Уиллем ответил тоном коренного голландца, оскорблённого в его лучших национальных чувствах.
— Когда полицейские явились арестовать её семью, они прошли прямиком в их тайное укрытие.
— Да, я знаю об этом!
— Это означает, что кто-то выдал их.
— Кто же это сделал? — спросил он.
— Ты!





2


— Ты только слушай, просто слушай, я расскажу тебе всё! И я буду называть нашего отца моим отцом, потому что ты тогда ещё не родился.
Итак, мой отец был угрюмым молчуном, когда бывал трезвым, но, напившись, он становился сентиментальным. Между прочим, и я вырос таким же!
Будучи мальчишкой, я всегда радовался, видя его наливающим себе какую-нибудь выпивку. Наблюдая, я изучал, сколько времени требуется каждой жидкости, чтобы смягчить его. Чем светлее был её цвет, тем скорее это совершалось.
Нужно проскользнуть в дверь на кухню и быстрым взглядом определить — не прояснилось ли уже его лицо? Тогда можно без опаски направляться прямо к нему. Но ни в коем случае не раньше! Иначе он мог просто вы¬швырнуть меня вон. Отец не выглядел богатырём, но у него были сильные руки, покрытые ожогами и шрамами.
Однажды я спросил у него название коричневого питья.
— Пиво! — Отец всегда поощрял мой интерес к наименованиям каких-либо блюд или напитков.
— Оно делает тебя счастливым слишком медленно!
Мгновение он сидел озадаченный услышанным, и я испугался, что разозлил его. Но затем он улыбнулся, обхватил меня рукой и притянул к себе.
— Ты чертовски сообразителен, Йон! — сказал он.
Как я любил те редкие минуты, когда отец хвалил меня, называя при этом по имени!
— Да! — подтвердил он. — Пиво в самом деле действует медленнее. Но его приятно пить! Ты знаешь, кто его придумал?
— Кто же?
— Египтяне! Те самые, которые построили пирамиды!
Мне показалось невероятным, чтобы эти таинственные люди, всегда двигавшиеся боком на картинках в моих книжках, могли создать пиво. Но так сказал мой отец, и, следовательно, это было правдой! Он знал всё о кушаньях и напитках, так как работал шеф-поваром в ресторане отеля и очень гордился своей профессией.
Кулинарии он выучился во Франции и с удовольствием рассказывал об этом. В одной французской кухне, где отцу довелось работать, висел лозунг: Вы выбрали почётное занятие!
Иногда он произносил эти слова по-французски: Vous avez choisi un mtier noble! — потому что их звучание напоминало ему те времена.
Однако в нём не зародилась любовь к французам: «Они худшие сукины дети на этом свете!» — поминал он их одним из своих излюбленных выражений.

* * *
В какой-то из дней отец придвинул ко мне свой стакан с пивом.
— Попробуй это, Йон! — сказал он. — Отхлебни глоток!
Я быстро взглянул на него — правильно ли я понял? Отец кивнул.
Подняв стакан обеими руками, чтобы не пролить ни капли, я отпил содержимое. Оно имело горький вкус. Я сказал, что мне понравилось, но он засмеялся, так как видел мои скривившиеся губы. Тогда я схватил стакан и сделал большой глоток, что заставило отца засмеяться опять, но уже иначе.
Немного позднее я вышел на улицу. Не знаю, что так подействовало на меня: время, проведённое с отцом, или пиво, но на несколько минут весь окружающий мир — каналы, деревья, небо — превратился в витражное окно, сквозь которое струился свет. Я чувствовал себя так, будто Всевышний отметил меня своим вниманием с обратной стороны небосвода!

* * *
Свою мать я любил, когда она подпевала, слушая радио, или когда она ласкала меня, но я ненавидел её, когда она была неуважительна к отцу. Мне не всегда было понятно, что она говорила ему, но я всегда различал злобу или — ещё хуже — презрение.
Конечно же, она была любезна с ним, когда они выходили развлечься или когда он выдавал ей деньги на новые наряды. Ей нравилось развлекаться и одеваться красиво.
Иногда мать говорила о себе так, будто речь шла о другом человеке:
— Тебе досталась самая прелестная девушка нашей школы, и она не желает постоянно ходить в домашней одежде!
Если отец был в подпитии, то он просто отшучивался:
— Она до сих пор самая прелестная! Но я не возьму её развлекаться... пока она не купит себе новое платье!
И он бросал несколько гульденов на стол.
Когда же ему нечего было выпить, он слушал, тяжело насупившись, пока наконец не вскидывал в бешенстве голову, извергая громовые раскаты брани. За всю свою жизнь я не встречал кого-нибудь, кто умел так материться, как мой отец!
Затем, случалось, они скандалили, дрались, швыряли друг в друга всё, что подворачивалось под руку. Я был вынужден в такие минуты уходить из дома, протискиваясь мимо велосипедов в прихожей.
До сих пор не могу забыть щелчок захлопывавшейся за моей спиной двери, кирпичные стены домов, голые деревья, замёрзшие каналы с людьми, скользившими по льду на коньках...
Мне хотелось умчаться вместе с ними прочь отсюда и никогда не возвращаться назад!
Но я немедленно забывал об этих помыслах, стоило отцу вновь заговорить со мной.

* * *
— Даже Королева просыпается голодной! — Мой отец произносил эту фразу с особым смаком, и я никак не мог уразуметь, что он имеет в виду. Конечно же, Королева просыпается голодной, ведь она спала и ничего не ела!
Потом я понял, что суть была в дополнительном словечке даже.
«Королева — весьма важная персона, но даже она просыпается голодной, и тем самым даже она похожа на любого другого человека. Целый мир просыпается по утрам голодным! Значит, мой отец выбрал лучшую работу в мире!»
Я выложил отцу свои рассуждения и услышал в ответ:
— Йон, завтра ты пойдёшь со мной!
На следующее утро отец взял меня с собой на продовольственный рынок.

* * *
Кроме множества людей и неумолкавшего гула голосов, рынок запомнился мне красными помидорами, которые казались ещё более яркими посреди овощного изобилия.
Отец называл мне различные виды рыбы и указывал те, которые предпочтительнее покупать.
Все торговцы приветствовали его. Одни — потому, что были с ним давно знакомы, другие — просто потому, что он солидный покупатель.
Отец представлял меня каждому:
— Мой сын Йон! Мой мальчик Йон!
— А как ты думаешь, что же было на завтрак у Королевы сегодня? — спросил он.
— Молоко и... помидоры!
Отец засмеялся и купил для нас свежепросольных сельдей и пару его любимых сэндвичей — стейк тартар на булке. Он запил еду пивом, но не предложил выпить мне, хотя теперь я был старше и уже пробовал пиво. Тем не менее, это был ещё один счастливый день в моей жизни!
И мы неторопливо направились домой.





3


Мирные оранжевые флаги в честь дня рождения Королевы Вильгельмины ещё висели повсюду в тот день, когда началась война.
Была прекрасная летняя погода. Окна окружающих домов были распахнуты. Я играл с мальчишками во дворе. Вдруг сразу со всех сторон послышалось нечто необычное — громкое радио, резкие возгласы, непривычные слова. Я побежал домой.
Моя мать с воплями металась по кухне взад и вперёд, дёргая посудное полотенце одной рукой и продолжая его удерживать в другой. Радио уже молчало, потрескивая.
— Что случилось? — спросил я.
— Война! Германия напала на Польшу!
— Сюда тоже придут солдаты?
На мгновение она умолкла.
— Нет, они сюда не придут!

* * *
В тот же день к нам зашёл её брат, мой дядя Франс. Он попытался успокоить мою мать:
— Польские свиньи не продержатся больше недели, а затем восстановятся спокойствие и порядок!
Но она не верила ему.
— Ты думаешь, это единственное, чего хочет Гитлер?
— Я читал его книгу. Если он нападёт на кого-то ещё, то это будут русские коммунисты! Он нацелен на Восток, ему нужен Восток!
Казалось, что это убедило её.
Я и раньше слышал имя Гитлера по радио и в разговорах взрослых.
— Дядя Франс, почему немцы убивают польских свиней, разве у них нет своих собственных?
Он захохотал так презрительно, что я тут же почувствовал свою глупость и растерялся.
Но то была моя собственная ошибка. Следовало подождать и спросить у отца. Я как будто изменил своему отцу ради этого хохочущего дурака дяди, чей смех развеселил даже мою мать, чему я, кстати, был рад.
— Нет, нет, — ухмыльнулся он, — поляки не свиньи, они люди!
Такой ответ зародил во мне новые вопросы, но я не стал больше спрашивать его, а снова вышел из дома.
Во дворе мне встретился соседский мальчишка, который был младше и потому всегда меня слушался.
— Давай играть в войну!
— Давай!
— Ты будешь свинячим народом, а я буду Гитлером!
— Хрю-хрю! — заверещал он и помчался прятаться за дерево.
Мы играли до тех пор, пока за ним не пришла его мать и не увела домой. Но меня это не огорчило. Он был слишком мал, чтобы такая игра приносила много удовольствия.
Когда я вернулся домой, дядя Франс уже ушёл, а мать усердно прибирала кухню. Я прошёл к себе в комнату и открыл свою любимую книгу с картинками обо всём на свете.
На карте мира каждая страна имела собственный цвет: Голландия — оранжевый, Германия — зелёный, Поль¬ша — коричневый, Россия — светло-жёлтый. Голландия была наименьшей из четырёх.
Немцы вошли в Польшу, которая лежала далеко от Голландии. Дядя Франс заявил, что, в любом случае, Гитлер будет продолжать двигаться в том же направлении, а моя мать сказала, что солдаты не должны прийти сюда. Они оба были, вероятно, правы, однако опасение оставалось, ведь Германия — наш ближайший сосед!
Чтобы быть уверенным в полной безопасности, нужно поговорить с моим отцом. Но я не знал, когда смогу увидеть его: он возвращался домой поздно и долго спал по утрам, а я уже был школьником, поэтому мы встречались только по выходным.
Учился я совсем неплохо. У меня был свой круг приятелей, годных для игры в футбол, для шалостей или просто для болтовни. Они были для меня хорошей компанией. Не самой лучшей, но достаточно хорошей! Каждый пацан знает, что это означает — самая лучшая компания. А что — самая худшая!
Другие ребята пытались попасть в нашу команду, но мы принимали не каждого.

* * *
Разговор с отцом произошёл двумя днями позднее.
— Как твои дела в школе? — спросил он, наливая себе третий стакан спиртного.
— Очень хорошо! Сегодня только два мальчика решили больше задач, чем я!
— Должно быть, они евреи!
— Почему?
— Они всегда стараются показать себя умнее всех во¬круг, умнее тупых голландцев.
— Голландцы не тупые!
— Ах ты мой маленький патриот! — Отец взъерошил мне волосы.
— Так, значит, евреи в самом деле плохие, как говорят про них некоторые люди?
— Не то, чтобы все они плохие; просто лучше, если бы их не было поблизости. Однако католики гораздо хуже!
— А почему Гитлер напал на поляков?
— Ты хочешь знать настоящую причину?
— Конечно!
— Причина в том, что Гитлер безумен, и никогда никому неизвестно, почему он поступает так, как он поступает!
— А кто хуже — Гитлер или евреи?
— Все одинаковы — Гитлер, евреи, коммунисты, — от них только неприятности. Они не дают нам спокойно жить!
— Кто такие коммунисты?
— Это русские, которые хотят отобрать всё, что мы имеем, и превратить нас в своих рабов!
— А американцы помогут нам?
— Вероятно, эти сейчас скажут: «О’кей! Опять в Европе люди убивают друг друга, но нам-то какое дело?!» Такова худшая правда на этом свете, мой сын: люди убивают друг друга, и никого это не волнует!

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: