Елизавета Федоровна, великая княгиня

Год издания: 2003,2001

Кол-во страниц: 366

Переплёт: твердый

ISBN: 5-8159-0375-2,5-8159-0185-7

Серия : Биографии и мемуары

Жанр: Биография

Тираж закончен

Великая княгиня Елизавета Федоровна (1864—1918) — дочь великого герцога Гессен-Дармиштадского, внучка английской королевы Виктории, жена московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, старшая сестра императрицы Александры Федоровны.

После гибели мужа, взорванного в Кремле в 1905 году бомбой террориста, посвятила себя благотворительности, основала на Ордынке Марфо-Мариинскую обитель сестер милосердия, в Первую мировую войну формировала санитарные поезда, создавала лазареты, склады лекарств и т.п. Весной 1918 года арестована, увезена на Урал и в ночь на 18 июля сброшена живой в шахту близ Алапаевcка. Похоронена в Иерусалиме. Канонизирована Русской православной церковью.

Да, великомученица! Да, святая... Да, она победила смерть. Но как ей это удалось?.. Каким она была человеком? Эта книга - первая в мире полноценная попытка рассказать о женщине из плоти и крови.

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

От автора 5

Биография женщины 7
Бабушка Виктория и дедушка Альберт 8
Мама Алиса и папа Людвиг 12
Ссора 15
Дети 20
Елизавета. Детство 26
Воспитанница бабушки 30
Невыразимо хороша 35
Женихи 38
Сергей Александрович 42
Другие причины 45
В Россию 50
Свадьба 55
Ильинское 59
Сельские праздники 72
Мужики 78
Конец медового месяца 83
Гатчина 87
Роковая любовь Александра 91
Сергиевский дворец 94
Поездка в Святую землю 98
Приезд родни 105
Вопрос веры 115
Елизавета и дети 127
Новое назначение 131
Генерал-губернаторша 140
Смерть Людвига 148
Помолвка Аликс и Ники 150
Болезнь Александра Третьего 154
Смерть Александра 156
Свадьба 159
Коронация 163
Ходынка — дурной знак 171
Новый век 176
Елизавета и Джунковский 181
Плохие новости 187
Ищу святого 190
Сестры 200
Война с Японией 207
Тень ужаса 215
Убийство великого князя 217
Княгиня и Иван 226
Похороны 229
От худшего к худшему 233
Начало общины 243
Мария и Марфа 247
Козни 251
Отчет 258
Храмы обители 264
Работа 269
1914 год 278
Дамские усилия 288
«Падший ангел» 291
Пятнадцатый год 294
Немецкие погромы 296
Взгляд назад. Распутин 304
Елизавета и Распутин 311
Елизавета и Феликс 315
Распутин: убийство или жертвоприношение? 318
1917 год 322
Революция и арест 325
Узники 329
Последний день 333
После смерти 334

Приложения 338
Использованная литература 363

Почитать Развернуть Свернуть

Биография женщины

Моим мальчикам

Забытое иль проклятое теми,
В ком ужас кроткой жертвы не саднит,
Во времени рассыпанное семя
Не прорастет, но Образ сохранит.
И тонкою травою не пробьется,
И зябкой птицей не влетит в окно,
Не заблестит водой на дне колодца, —
Но потому и выживет оно.

Великая княгиня Елизавета Федоровна говорила, что лишь воплощает предначертанное судьбой, старается приблизить неминуемое.

Морис Палеолог, французский посол в России, начиная короткие заметки о Елизавете, назвал ее странным существом, чья жизнь «представляется рядом загадок».

Родительская судьба бросает на детей тень более густую, чем хотелось бы и чем может показаться на первый взгляд.

Шекспир дал понять это, доведя коллизию до предельного напряжения, — Гамлету-сыну является тень Гамлета-отца, дальнейшее известно слишком хорошо.

Поэтому начнем издалека.

* * *


Бабушка Виктория и дедушка Альберт

Виктория, как и большинство женщин ее времени, рожала много раз. Роды называла немыслимым неудобством (вполне понятно ее содействие врачам, внедрявшим, во¬преки Церкви, применение хлороформа при родах), а младенцев — отвратительными.
Из этого не следовало, что она не любила своих детей. Она обожала их, несмотря на то, что они отвлекали от работы — Виктория была английской королевой, а следовательно, человеком весьма занятым.
Племянница короля Вильгельма Четвертого, Виктория, в 12 лет узнав, что трон после уже давней смерти отца ждет именно ее, воскликнула: «Я буду хорошей!»

И она старалась. Старание боролось с возможностями и чаще — побеждало.
В 17 лет Виктория стала королевой.
Позже она записала в дневнике, что неопытность в государственных делах не помешает ей проявлять твердость в принятии нужных решений.
Уверения в твердости особенно пикантны, если иметь в виду, что почти до самого восхождения на трон Виктория, вопреки этикету, спала с матерью в одной постели. К тому же девочке запрещалось разговаривать с посторонними и оставаться без надзора гувернантки.

Дядя, брат матери (британцы говорили о нем, что он сует палец в каждый пирог; русские сказали бы, что он каждой бочке затычка), наметил для двадцатилетней племянницы-королевы жениха, другого своего племянника — двадцатидвухлетнего принца Альберта Саксен-Кобургского. Виктория была в восторге.
Виктория не раз говорила, что ненавидит душащую ее одежду, и страдала оттого, что была, мягко говоря, не слишком изящной. Но тогда виновницей частых приступов мнимого удушья была не полнота, а желания созревшей плоти.
В нетерпении королева первой сделала предложение Альберту. Она писала принцу: «Никто не любит тебя так горячо, как преданная тебе Виктория». В любовной горячке Виктория забыла послать официальное свадебное приглашение отцу Альберта.

После замужества Виктория распорядилась поставить в своем кабинете второй письменный стол — для Альберта. В дневнике записала: «Я читаю и подписываю бумаги, а Альберт их промокает».
Позже королева придумала и буквально «выбила» у парламента разрешение на легализацию приличного для ее мужа титула — принц-консорт, то есть принц-супруг. За¬крепляя показавшееся ей удачным нововведение, рачительная во всем Виктория заметила: «Это ведь не потребует никаких новых субсидий для трона».

Альберт публично признавался: «Мой долг — погрузить собственное Я в личность своей жены-королевы». Эта фраза могла бы показаться двусмысленной в стране и менее пуританской, чем Англия. Однако в Лондоне отнеслись к такому заявлению без улыбок. А слова Виктории: «Его взгляды на все в этом мире будут теперь моим законом», — предпочли не расслышать.
По общему мнению, Виктория, говорившая: «Мы, однако, довольно невысоки для королевы», — без особого труда сумела вместить в себе личность своего Альберта.
(Спустя полтора столетия один англичанин заметил, что история чувств Виктории и Альберта — это история великой любви к великому ничтожеству.)

Как ни странно, в семье именно Альберт — артистичный и мечтательный, вялый и флегматичный на фоне же¬ны — слыл деспотом. Любящим и даже изредка не по-мужски нежным, но — деспотом.
Говорили, что его самого в детстве донимал строгий гувернер и что время от времени в Альберте просыпались запрятанные в глубины естества воспоминания о давних переживаниях. Он, стремясь избавиться от их тяжести, вымещал озлобленность на детях. (Альберту в голову не приходило, что можно затеять ссору с женой, — он слишком хорошо осознавал, кто в доме хозяин.) Приступы агрессии сменялись глубокой меланхолией.
У пробивавшейся временами агрессивности Альберта есть и иное объяснение. Внешне беспричинные вспышки и долгие периоды хандры — оборотная сторона любви к Виктории. К женщине, которая, к несчастью ее мужа, была королевой. Титул жены как бы нависал над Альбертом, давя на самолюбие мужчины из маленького немецкого герцогства.
У О.Генри в рассказе «Сердце и крест» один картежник объясняет другому, что такое «принц-консорт»: «Это титул, который в ходу у карточных чинов. Но он не берет взяток. Это игра с подвохом».
Альберту титул, придуманный женой и дареный милостью парламента, и правда, казался иногда игрой с подвохом.

Англичане не относились к немецкому мужу своей королевы с большим почтением.
В 1841 году у Виктории и Альберта родился сын. При крещении ему дали имена Альберт Эдуард. Подданные возмутились: почему немецкое имя стоит первым? Имена пришлось поменять местами. Так в истории английской монархии появился король Эдуард Седьмой.
Впрочем, и сам британский королевский дом не был в глазах подданных вполне английским. Виндзорским он стал называться лишь с 1917 года, а до этого его имя — Саксен-Кобург-Готский. Так что замечание: «Двое немцев на ан¬глийском престоле — это слишком», — совсем не было лишено оснований. Разумеется, между этими «двумя немцами» делалась разница, и большая: над происхождением Виктории, чья кровь была изрядно разбавленной немецкой кровью (мать Виктории — принцесса Саксен-Кобургская), беззлобно подтрунивали, происхождение Альберта превращали в порок.

Альберт изо всех сил хотел, как и Виктория, «быть хорошим». Ему позволяли это, принимая и даже одобряя хлопоты. Но в круг «своих» не пускали. Не помогали и экстравагантные шаги Альберта: дабы завоевать симпатии подданных, он устроил в Лондоне первую в своем роде всемирную выставку, весьма откровенно демонстрировавшую имперский дух Британии.

Хроники обычно упоминают о портрете королевской семьи, написанном самым в то время знаменитым придворным художником Францем Ксавье Винтерхальтером в 1846 году, но никто не пытался взглянуть на него как на отражение реальности.
В романтическом антураже в парадных креслах королева Виктория и Альберт. Дети, по законам жанра, резвятся у ног родителей. Виктория изображена в три четверти, лицо тщательно выписано. Королева слегка привлекает к себе старшего ребенка, но не смотрит на него и вообще на детей. Не смотрит и на мужа. Ее взгляд направлен за пределы холста. Центр картины — не семейная пара, а именно королева. Альберт изображен в профиль. Густые бакенбарды — самое яркое впечатление, остающееся от его лица.
А вот фотография, сделанная в 1854 году. Погрузневшая и подурневшая Виктория и рядом — почти не изменившийся Альберт. Он смотрит на нее, она по-прежнему не смотрит в его сторону.
Ничего личного. Простое несовпадение угла зрения при бесспорной любви.

Семейная жизнь родителей Виктории и Альберта не была безоблачной. Отец Виктории — герцог Кентский почти 30 лет изменял жене с любовницей. Герцогиню утешал фаворит. Об этом знали все.
Мать Альберта была уличена в супружеской неверности и разведена по суду. А его отцу достался удар молотком по голове — он пытался соблазнить дочь кузнеца.

Виктория и Альберт как будто взялись доказать, что сумеют преодолеть дурную наследственность. «Я буду хорошей! Я должна быть хорошей!» — это относится и к сфере чувств. Виктория и Альберт вели себя так, чтобы о них как о супружеской паре можно было сказать: «Они хорошие». То, что видимость не всегда совпадала с сущностью, подтверждают и обнаруженные недавно в архивах документы. Впрочем, в данном случае документы способны лишь изменить очертания видимости, сделав из прямой линии кривую. Отменить саму линию они не в силах.


Мама Алиса и папа Людвиг

У августейшей четы было девять детей. Нас интересует Алиса (впоследствии мать российской императрицы Александры Федоровны и великой княгини Елизаветы Федоровны).
Алиса родилась в 1843 году. Из пяти дочерей она была самой трудной, досаждала родителям своеволием, если не упрямством. Это свойство, доставшееся от матери, накладывалось на унаследованную от отца нервную организацию, тонкую до шаткости.
Альберт называл дочь-любимицу не иначе как «Алиса-бедняжка», чему Виктория удивлялась: «Но почему, объясни наконец!» Альберт пожимал плечами, оставляя королеву без ответа. Тогда Виктория направлялась к детям и долго всматривалась в их лица — одно за другим. Когда очередь доходила до Алисы, мать, уже порядком раздраженная, кричала: «Альберт, ну посмотри, какие у нашей дорогой девочки правильные черты!»
Ровные белые зубы, гладкий алебастровый лоб, прямой нос, чудный овал лица. И — все это никак не складывалось в красоту.

Крошечные немецкие государства исправно поставляли женихов и невест царствующим и владетельным домам мира. Когда дочери Алисе исполнилось семнадцать, Виктория наметила в мужья Алисе великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига.
Он оказался едва ли не первым посторонним мужчиной высокого положения, с которым Алисе было позволено разговаривать, чуть-чуть выходя за рамки дворцового протокола. Это кружило голову.
Одна из близких подруг Алисы вспоминала, что после отъезда Людвига та «говорила почти исключительно о своих заботах и переживаниях, связанных с чересчур пылкой любовью к великому герцогу». Впрочем, Алиса уже тогда умела верно соизмерить накал собственной страсти (и страстности вообще) со страстью жениха.

Когда до назначенного срока оставалось полгода, отец невесты заболел.
Поначалу то было похоже на обыкновенные приступы хандры. Альберт бродил из залы в залу — казалось, на него давят потолки с массивной лепниной и слепит позолота мраморных колонн, подпиравших своды (когда-то он сам придумал такое убранство), — ничего не ел, будто хотел уморить себя. Виктория, как всегда уверенная, будто знает лучше всех, что происходит «на самом деле», не придала этому значения.
Потом этот недуг перешел в другой, уже явный — брюшной тиф. Принц-консорт слег и больше не поднялся.
Смерть мужа королева приняла как конец всего: «Моя жизнь как жизнь счастливого человека окончилась. Мир померк для меня... Я живу в смерти». До конца жизни Виктория будет засыпать, сжимая в руках ночную сорочку мужа.

1 июля 1862 года принцесса Алиса шла под венец с великим герцогом Гессен-Дармштадтским Людвигом. Траур по принцу-консорту Альберту все еще длился. Особенно патетические места церковной службы, проводившейся, ввиду обстоятельств, во дворце, прерывались истерическими криками королевы: ее мозг словно не различал отпевание и венчание.

В 1866 году началась война между Пруссией и Австрией. Гессен принял сторону Вены.
Людвиг пошел воевать — командовать кавалерией.
Алиса самоотверженно следовала путем англичанки Флоренс Найтингейл, ставшей известной десятью годами ранее, во время Крымской войны, благодаря созданному ею отряду санитарок. Слава Богу, до поля боя дело не дошло. Алиса просила мать прислать из Виндзора старые простыни и полотенца — на бинты.

Война продлилась всего семь недель.
Алиса писала матери: «Нынче утром в город вошли пруссаки. Вошли под звуки оркестра, с невероятной помпой... Я не знаю, где сейчас милый Людвиг. Молю Бога, чтобы он был цел и невредим, но меня терзает тревога... Всякий раз, когда нам что-то нужно, мы должны испрашивать милостивого разрешения у пруссаков... Дошло до того, что с трудом можно достать приличное мясо или какие-то лакомства, так как все пожирают пруссаки...»
В 1871 году, после франко-прусской войны, Гессен потерял остатки независимости, и до этого весьма условной, почти растворясь в империи Гогенцоллернов.

Конечно, никто и не думал отбирать у семьи родовые замки — Кранихштейн, Зеехейм, Югенхейм. Ими по-прежнему распоряжались Алиса и Людвиг. Но для герцогского семейства наступили трудные времена. От 30 тысяч фунтов стерлингов приданого Алисы не осталось и следа, как и от капиталов Людвига.
Выложившись при строительстве Нового дворца в Дарм¬штадте, Алиса рассчитала половину уже нанятой прислуги и принялась хозяйствовать сама: «Приходится жить так скромно — мы никуда не ходим, мало кого видим — для того, чтобы немного сэкономить... Мы продали четырех ездовых лошадей, осталось всего шесть. Две из них постоянно нужны придворным дамам для выездов в театры, поездок с визитами и так далее, так что нам порой приходится туго».
Туго Алисе приходилось и от другого. Между прочим, от того же самого, от чего страдал Альберт.
Мария Баттенбергская замечала: «Алиса была иностранкой, приехавшей из далекой Англии, и никак не могла ужиться с дармштадтскими родственниками. Мне было жаль ее». Тут же, как бы компенсируя сказанное, Мария Баттенбергская пишет о прекрасной улыбке Алисы и ее ровных белых зубах.
Мало что изменила и самоотверженная работа Алисы-благотворительницы. Ее усилия принимали, но о ее происхождении не забывали.
Как бы ни выказывала Алиса желание стать в Гессене своей, нездешняя душа то и дело прорывалась в предметах, в другое время малозначащих или значащих иное: нарочито иностранным выглядел в Дармштадте Новый дворец, выстроенный, по желанию Алисы, в итальянском стиле. Его стены, как нарочно, были увешаны видами Виндзора, Осборна, Балморала, портретами, с которых взирали дедушка — Георг Третий, отец — принц-консорт Альберт, мать — королева Виктория, другие английские родственники, — как тут забыть о родовых корнях жены великого герцога Гессен-Дармштадтского.
Алиса (Alice) жаловалась матери: «Мое имя здесь страшно уродуют, произносят — Алисе». Она как будто жаловалась на туземцев, которые упорствуют в нежелании правильно произносить простые слова. Жалоба почти детская, похожая на отчаянный крик: «Они меня дразнят, мама!»


Ссора

«Как мне тебя недостает — днем и ночью, — не могу передать тебе этого, милый супруг. Как мне хотелось бы поговорить с тобой. Когда я просыпаюсь, то целую твой дорогой портрет и хочу, чтобы он заговорил со мной. Мне так одиноко спать без тебя...» — писала в 1866 году Алиса Людвигу, воевавшему тогда с пруссаками.
Как романтично — нежная чувственная супруга взывает к своему мужественному рыцарственному супругу... Но теперь не 66-й, а 74-й. И взывает она без ответа. Алиса окончательно поняла, что «милый Людвиг» любит херес и лошадей если и не больше, чем ее, то, во всяком случае, выразительнее.
Пристрастие Людвига к сюртукам, сшитым по английской моде, и пространные рассуждения на темы британ¬ской политики уже не умиляли.

Один мемуарист, стараясь изобразить Людвига симпатичным человеком, прибег к характеристике, кажущейся ему исключительно положительной: «Он был дисциплинированным и увлеченным солдатом». Это и в самом деле добродетели, но война не длится вечно. Правда, она плавно перетекает в маневры. Интересно, что, пытаясь дать представление о степени любви Людвига к детям, мемуаристы рассказывали, в частности, о том, что он брал их на учения.
(Русский император Александр Третий, с которым в свое время пересекутся судьбы Гессенского дома, тоже очень любил детей: он даже позволял Ольге, младшей дочери, возиться под столом в его рабочем кабинете во время важных государственных докладов, а в минуты наивысшего расположения разрешал малышке прикладывать к официальным бумагам императорскую печать. Что же тут удивляться — отцы делятся с обожаемыми детьми самым дорогим. Людвиг — допускал детей в свои военные игры, а Александр — в игры государственные.)

В известном смысле отношения между Алисой и Людвигом были отражением отношений Виктории и Альберта. Только теперь — женская половина оказалась более утонченной, а значит, эмоционально уязвимой. Очень дипломатично это может быть определено как различие в темпераментах.
Во что это вылилось? Один из исследователей рисует такую картину: «Герцогиня обладала более сложным и твердым характером, чем великий герцог. В тех случаях, когда Людвиг хранил спокойствие, она проявляла склонность к импульсивному поведению. Она была требовательной, когда муж демонстрировал уступчивость и гибкость; критичной, когда тому хотелось быть снисходительным; нарочитой, когда он оставался сдержанным».
Иными словами, придирки, недовольство и неудовлетворенность — со стороны Алисы. И терпение, терпение, терпение, переходящее в равнодушие, — со стороны Людвига.
Но это и терзало ее! Алиса желала отпора, страстей. Даже скандала. Ведь скандал — значит эмоции. Людвиг был солдатом, временами — солдафоном и предпочитал обходиться без бурных проявлений.

У Александра Герцена есть наблюдение, способное прояснить характер Алисы, а через нее — характеры ее дочерей Елизаветы и Аликс. У немцев, а еще больше у немок
(а по характеру Алиса была именно немкой, оставаясь англичанкой по воспитанию, что само по себе трудно переносить), «бездна мозговых страстей, т.е. страстей выдуманных, призрачных, натянутых, литературных. Это какая-то мания преувеличения, книжная восторженность, мнимая, холодная экзальтация, всегда готовая без меры удивляться или умиляться без достаточной причины — не притворство, а ложная правда, психическая невоздержанность, эстетическая истерика, ничего не стоящая, но приносящая много слез, радости и печали, много развлечений, ощущений, наслаждения».
Для Алисы был важен не только вздох, но и интонация вздоха.

Алиса в отчаянии бросается к матери. Людвиг засыпает жену письмами, но лучше бы он этого не делал.
Наконец Алиса решается на объяснение:
«Очень мило, что ты пишешь так часто. Это доставляет мне удовольствие. Но, милый Луи, если бы дети писали мне такие наивные письма, в которых говорится лишь о том, что они ели или где побывали, и ничего более, не высказывая своих мнений, не делая ни наблюдений, ни замечаний, и то бы я удивилась. Насколько же я удивлена тем, что о подобных вещах пишешь ты.
Нас всегда связывала любовь, однако со временем разочарование стало невыносимым... Я жаждала иметь подлинного спутника жизни — ведь ничего, кроме этого, Дарм¬штадт и не сулил мне. Я смогла бы быть счастливой и довольной своим существованием даже в скромной хижине, лишь бы иметь возможность делиться своими интересами и духовными запросами с супругом, чья любовь служила бы мне надежным щитом и помогала бы избежать столкновения с препятствиями, созданными моим собственным характером, внешними обстоятельствами и богатством моей фантазии.
Поэтому я испытываю горькое разочарование, оглядываясь назад и видя, что, несмотря на добрые намерения и все усилия, мои надежды совершенно разбиты, и сознание этого, дорогой мой, часто заставляет меня быть несправедливой по отношению к тебе, хотя во всем виноват сам человек — теперь я это понимаю.
Мучительно видеть твое разочарование, поскольку вина лежит на мне. Но давай же и впредь искренне помогать друг другу. Мы не можем допустить, чтобы нас сковывало прошлое, — я хочу лишь одного: сделать твою жизнь счаст¬ливой и быть полезной тебе.
Я часто пыталась поговорить с тобой о более серьезных вещах, когда испытывала в этом потребность, но мы так и не поняли друг друга. Я догадываюсь, что подлинное единение для нас невозможно, поскольку наши мысли никогда не совпадут. Существует такое множество вещей, необходимых мне, о которых тебе ничего не известно... Ты лишь рассмеешься, ты не поймешь меня... Никогда не забуду твою огромную доброту и то, что ты до сих пор так заботишься обо мне. Я тоже очень люблю тебя, мой дорогой супруг, вот почему мне так грустно сознавать, что наша жизнь столь несовершенна и порой столь трудна. Но я не думаю, что в этом виноват ты, — я никогда так не думаю, никогда...»
«Бедняжка Алиса» произнесла главные слова: «Подлинное единение для нас невозможно». То есть невозможно счастье, как его понимает Алиса.

Алиса не могла остаться у матери навсегда. Среди прочих причин есть и весьма деликатная. Известен случай, когда Алиса попросила у матери позволения проездом в Балморал остановиться в Виндзоре. Виктория ответила, что дочь стеснит ее. Поступившись самолюбием, Алиса призналась, что у нее нет денег на гостиницу. Это ничуть не смутило королеву. Приглашения не последовало. Алиса добралась до Балморала, переночевав в самой дешевой гостинице округи.
Конечно, дело не в скаредности Виктории. Решительная во всем, королева давала понять дочери — рассчитывать на мать не следует, надо выпутываться самой.

В конце концов Алиса помирилась с Людвигом. Правильнее было бы сказать — примирилась. Не видя проку в долгих выяснениях отношений, тем более что ни к чему хорошему они все равно не привели бы, Алиса написала мужу: «Я не слепа и вижу свои промахи. Но, думаю, я могу сказать, что выбор наш не был ошибкой и что мы с тобой очень счастливая супружеская пара».

Главный промах Алисы заключался в чрезмерности чувств — «чересчур пылкая любовь». Остальное — неизбежное следствие. «Думаю, что могу» и «могу» разделены пропастью.

В 1878-м Алиса писала матери, что чувствует себя больше ни на что не пригодной.
В том же году в Англии потерпел крушение и затонул пароход «Принцесса Алиса», погибли около 600 человек. Алиса сочла это дурным знаком.

Сочетание фатализма и ума — поистине гремучая смесь. И взрыв произошел. С Алисой начало происходить то же, что происходило когда-то с ее отцом. Приступы меланхолии, и в прежние годы проходившие тяжело и мучительно, становились невыносимыми.
Говоря о судьбе Алисы, Дж.Ноэль предположил, что она пыталась избавиться от меланхолии, ища противоядие в стремлении властвовать над окружающими. (Какая ирония, что Алиса не успела почувствовать себя правительницей в полном смысле слова: Людвиг занял место действующего главы Гессенского дома, своего дяди, только после смерти жены!) Однако Ноэль говорит, разумеется, не о формальной стороне дела. Алисе не удалось завладеть любовью окружающих. Благодетельствуемые ею — не в счет.
Ноэль продолжает: «Поскольку никто не мог удовлетворить тайное желание Алисы самой находиться под чьей-то властью». Если выпрямить мысль Ноэля, то получится, что лекарством от меланхолии стало подчинение себя другому. Если не физическое, то духовное.
Напомню слова из письма Людвигу: «Существует такое множество вещей, необходимых мне, о которых тебе ничего не известно... Я тоже очень люблю тебя...» Люблю, но не подчинюсь, потому что тебе, такому, подчиниться не могу.
Алиса исступленно искала общества умных и тонких людей: философ Давид Штраус, композитор Иоганнес Брамс, поэты Джон Рескин и Альфред Теннисон. Чтобы подчиниться достойным.

Как-то Иоганнес Брамс принес Алисе партитуру только что написанных «Венгерских танцев». Полностью полагаясь на мастерство Алисы-музыкантши, он предложил сыграть новое сочинение в четыре руки. Очевидцы утверждали — это было нечто феерическое. Явно непреднамеренно стараниями Алисы и Иоганнеса исполнение «Венгерских танцев» обернулось демонстрацией чувственности, как заметила одна дама, «доходившей до бесстыдства». «Алиса и Иоганнес уселись слишком тесно... Они не играли, а отдавались друг другу. Алиса, доставая до крайних клавиш, без нужды вытягивалась, как кошка. Она прикусывала верхнюю губу, словно унимая стон, когда ее нога, обрисованная шелковой юбкой, касалась ноги Иоганнеса. Тот тяжело дышал и слишком сильно ударял по клавишам, скорее, проникал в них. При этом Алиса и Иоганнес удивительно точно следовали нотам, упиваясь ритмом и заражаясь от него».
Любопытно, что Брамс внешностью несколько напоминал Людвига — большой, бородатый, источавший силу. Но — талантливый.


Дети

Параллельно протекала та часть жизни, которую принято именовать обыденной.
В 1863 году Алиса родила первого ребенка — девочку. Ей дали имя Виктория. Королева Виктория высказала пожелание, похожее на приказ, включить ее имя в перечень имен, даваемых детям Алисы и Людвига при крещении.
Из воспоминаний Эрнста-Людвига, сына Алисы и Людвига: «В целом над нами главенствовала моя старшая сестра Виктория. Будучи наиболее рассудительной, она, как самая старшая среди нас, была и сильнейшей физически, так что мы подчинялись ей. Имея очень благородные черты лица, она внешне больше всех нас напоминала мать. После чая она читала нам истории. Девушкой она считала недостойным показывать добросердечность и поэтому часто оставалась непонятой, на что легко реагировала резкостью, так как сметливость помогала ей давать хлесткие ответы...»

В 1864 году Алиса родила Эллу (Елизавету) — о ней позже.

В 1866-м — Ирену.
Из воспоминаний Эрнста-Людвига: «От отца сестра Ирена, в частности, унаследовала абсолютную сердечную доброту, от бабушки — стеснительность. Еще ребенком стремясь улаживать споры между сестрами, она постоянно беспокоилась о том, чтобы мы поступали правильно и ничего не забывали. Будучи сангвиничкой, она часто не знала меры, так что мы называли ее «Aunt Fuss», тетушка Суета. Она отменно ездила верхом и, подобно мне, пристрастилась к танцам. Часто мы, напевая мелодию, танцевали в паре в пустом зале...»

В 1868-м на свет появился долгожданный сын — Эрнст-Людвиг. Эрни (замечу, что Николай Второй писал его имя исключительно с «Е» — Ерни) был чудным мальчиком и мало изменился, когда вырос. Он оставил трогательные записки-воспоминания, скорее непосредственные, чем умные. Но в этом их ценность.
Как и все дети Алисы, Эрни унаследовал материнскую душевную организацию и склонность ко всему, что связано с искусством. (Гомосексуальность Эрнста тоже обычно связывали с его художественными наклонностями. При этом Эрни был женат, даже дважды, и имел детей.) Став правящим великим герцогом, он приютил колонию художников, и вскоре те прославили Гессен.

В 1870-м появился на свет второй сын — Фридрих.
В 1873 году трехлетний Фритти, как его называли домашние, погиб. Смерть его, сама по себе нелепая, какой только и может быть смерть ребенка, сопровождалась мистическим обстоятельством. Когда Фритти вбежал в спальню матери, та играла на рояле «Похоронный марш» Шопена (легко представить, чем была заполнена душа молодой женщины, наедине с собой наигрывающей именно это).
Малыш с разбега уткнулся в итальянское окно, начинавшееся чуть выше пола. Неплотно прикрытые створки распахнулись, и Фритти с высоты шести метров упал на каменные ступени дворца. К вечеру он умер. Возможно, если бы у мальчика не было гемофилии (эту страшную болезнь называли «проклятье Кобургов», она пришла в английскую королевскую семью через мать королевы Виктории), то все обошлось бы — при падении он чудесным образом не слишком пострадал. Гемофилия, однако, спровоцировала неудержимое внутреннее кровотечение.
Едва придя с похорон, Алиса писала матери: «В самый разгар праздника жизни мы внезапно сталкиваемся со смертью...» Дальше следует вывод, похожий на приговор: «Всю жизнь нам надлежит готовиться к встрече с вечностью».

В 1872 году Алиса родила Аликс — будущую русскую императрицу Александру Федоровну. При крещении герцогиня оговорила особо — девочку следует называть именно Аликс, лишая таким образом кого бы то ни было возможности «уродовать имя».
Из воспоминаний Эрнста-Людвига: «Аликс была красивой уже ребенком, причем таким серьезным человечком. Особым юмором она не отличалась. Как у всех сестер, у нее было великодушное сердце, а чувство долга просто безграничным. Если она за что-либо бралась, то всегда старалась довести до конца. После смерти Мэй она стала самой младшей и обижалась, что ей не всегда все говорили. Она была хорошей подружкой для отца и делала все возможное, чтобы скрасить его жизнь.
Мы всегда были вместе, и позднее, если не считать ее собственной семьи, я оставался для нее любимейшим, что было у нее на этой земле. Так как она легко смущалась и при этом понуривала голову, а смеялась только под настроение, часто думали, что она несчастлива, скучает или недовольна...»

В мае 1874-го Алиса родила Марию (Мэй), прожившую, как и Фритти, совсем недолго.

Алиса оставалась «иностранкой, приехавшей из далекой Англии», и в воспитании детей — наследников великих герцогов Гессен-Дармштадтских. Она перенесла в Новый дворец правила Виндзора.
Старшие девочки сами стелили постели, умели растопить камин и т.п. Разумеется, принцессе и в голову не могло прийти, что эти навыки понадобятся ее дочерям в жизни, — для работы есть прислуга. «Но вы, девочки, должны знать, правильно ли все делается».

На одном из музыкальных вечеров, которые Алиса часто устраивала во дворце, за рояль сели Виктория и Элла. Они играли замечательно и не остались без похвалы. Одна из особенно растроганных дам заметила: «Если бы они не были принцессами, то могли бы зарабатывать этим». Алиса, усмотрев в словах намек на излишнее «трудовое воспитание», ответила: «Разумеется. Но они — принцессы».
Ответ Алисы даме, хотевшей ее уязвить, имеет особый смысл: ничто не может заставить детей герцога понизить собственный социальный статус, даже если при этом им придется забыть о талантах и желаниях.
(Великий князь Александр Михайлович, племянник Александра Второго, вспоминал, как его брат Георгий, будучи мальчиком, на навязчивые вопросы придворных относительно планов на взрослую жизнь выдал потаенную мечту: «Сделаться художником-портретистом». Его слова были встречены зловещим молчанием всех присутствующих, и Георгий понял свою ошибку только тогда, когда камер-лакей, обносивший гостей десертом, прошел с малиновым мороженым мимо его прибора.)
Не считаясь с косыми взглядами немецких родственников, Алиса вмешивалась во все подробности воспитания и обучения. Появление во дворце миссис Орчард «англизировало» атмосферу дома еще больше. Достаточно сказать, что немецкий язык не стоял в учении на первом месте. Первым был английский. Исключение делалось только для старшего сына. Мальчику предстояло наследовать титул, и стало быть, немецкому его учили хорошо.
При этом дети, вопреки пересудам, прекрасно осознавали, кто их отец и что это значит. На берегу они дружно выкладывали из белых и красных камешков гессенский флаг.

Подъем во дворце напоминал побудку на королевском фрегате — все быстро и четко. И очень рано — в шесть часов утра во всякое время года. Начало занятий — в семь. Целый час на туалет, должно быть, казался детям непомерной щедростью.
В девять — первый завтрак. Обычно подавали кашу, сосиски, мясные салаты — дань немецкой кухне (английские кекс, молоко и фрукты оставались на второй завтрак).
Затем обязательные прог

Дополнения Развернуть Свернуть

От автора

Я услышала о великой княгине Елизавете Федоровне от отца, Михала Маера, в начале шестидесятых.
Так началась для меня эта книга, эта история.
Непременно нужно рассказать об отце.
От своей матери — русской — он унаследовал безупречную русскую речь и какую-то особую способность к сопереживанию. Врачебная практика, которой отец занимался, позволяла общаться с самыми разными людьми. И однажды (не может быть, чтобы случайно) судьба свела его с семьей русских эмигрантов, привечавших «осколков империи». Отец называл обитателей и гостей этого дома — «последние». Подлинный, трагический смысл такого определения стал понятен мне гораздо позже.
Отец иногда целые дни проводил с ними.
Помню, как он говорил маме: «Милые, милые старики, они говорят со мной, как с врачом. Потому так откровенны. Хотя ни¬кто из них никогда не просит меня хотя бы измерить давление».
Постепенно круг его «эмигрантских» знакомств расширялся. Отец стал ездить из Праги (там мы жили), пользуясь родственными и врачебными связями, за границу. Рекомендательные письма от «русских не-пациентов» вели его из дома в дом.
И, конечно, отец записывал все, что слышал. У врачей обычно отвратительный почерк. Отец не исключение. Но он старался. Будто знал, что мне предстоит разбирать эти записи.
Когда в жизнь отца вошла Элла? Не знаю. Сам он не говорил. Были ли его встречи с русскими следствием этого интереса, или он после знакомства с ними заинтересовался великой княгиней? Неважно.
Думаю, отец был влюблен в Елизавету Федоровну, вернее, в тот ужас и одновременно — в тот неизъяснимый свет, который излучала ее судьба.
Русскому языку меня научил отец. Мы читали русские книги, а когда я подросла, приступили к чтению его записей. «Это будет твой русский факультет», — говорил отец.
Первая его запись датирована 1948 годом, последняя — 1975-м.
Отец всю жизнь готовился написать книгу обо всем, что узнал, увидел. Но, думаю, дело не в том, что не успел. Боюсь, он не смел ее писать.
Я тоже полюбила Елизавету. Однако долго эта любовь оставалась как бы контурной.
Объясню.
Елизавета не была первой или даже одной из центральных фигур мемуаров и исследований, которые я штудировала вслед за далеко не полными, естественно, записями отца. Ее судьба словно исчерпывалась несколькими яркими событиями. Немецкая принцесса вышла замуж за русского великого князя, после его гибели организовала и возглавила Обитель Милосердия, а потом, в 1918 году, приняла мученическую смерть и была канонизирована.
Красочные и одновременно скупые описания то и дело сменялись фигурами полного умолчания. Будто Элла, Елизавета, Елизавета Федоровна — всего лишь титулы некоей особы в разные годы, а не имена реальной женщины. Она казалась лишенной плоти и страстей. Мученическая смерть и сам факт канонизации словно заставляли всех напрочь забыть о живом человеке.
И вот наконец я решила, что это несправедливо, и принялась за поиски Елизаветы. Я (как, наверное, и мой отец) не обольщалась, поскольку помнила утверждение Мориса Палеолога о том, что Елизавета Федоровна — неразрешимая загадка.
Но ведь возможно и другое: случай Елизаветы Федоровны — тот самый, когда неопределенность, принципиальная непрояснимость удобны; когда то, что не складывается, должно оставаться разрозненным?
Но все же, все же.
Фрагмент за фрагментом я заполняла мозаичный лист, часто следуя не за буквой, а за скрытой сутью, и произнося запретные слова.
Эта книга — о немецкой принцессе, русской великой княгине, православной святой, то есть — об Элле—Елизавете—Елизавете Федоровне—Матушке-настоятельнице Обители Милосердия.
Ее жизнь и судьба представлялись тайной за семью печатями.
Печати рассыпались, лишь стоило произнести: она женщина и она любила.
Чем больше я узнавала Елизавету, тем безжалостнее она объясняла мне меня саму. И тем лучше я затверживала ее урок: любить необходимо, потому что только так можно преодолеть хаос жизни.
Я радовалась первому изданию этой книги. Но, перечитав свежим глазом, поняла, что вернуться — нужно. Нужно до-сказать то, о чем я не отваживалась говорить прежде.
И последнее. Я еще раз благодарю всех авторов использованной мною литературы, и особенно — Любовь Миллер, Зою Белякову и Александра Боханова, за помощь, которую они, сами того не подозревая, оказали мне своими исследованиями.

Вера Маерова
20 августа 2003 года

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: