Аня с острова Принца Эдуарда

Год издания: 2008

Кол-во страниц: 272

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0871-0

Серия : Книги для детей и их родителей

Жанр: Сказка

Тираж закончен

Время неумолимо бежит вперед. Дружба и юношеские проказы, еще недавно занимавшие сердца героев, уступают место первой любви, заставляя радоваться и грустить, ошибаться и искать свой путь к счастью.

Продолжение истории, рассказаной в книгах «Аня из Зеленых Мезонинов» и «Аня из Авонлеи».

 

 

Lucy Maud Montgomery
ANNE OF THE ISLAND
Перевод с английского М.Батищевой

 

Имя канадской писательницы Люси Мод Монтгомери, увы, мало известно русскому читателю, а между тем ее произведения вот уже много лет пользуются огромным успехом как во всех англоязычных, так и во многих других странах, — они почти ежегодно издаются миллионными тиражами в США, Канаде, Англии, Австралии… 1908 год, когда в Соединенных Штатах вышла из печати ее первая книга «Аня из Зеленых Мезонинов» (или как иногда переводят — «Аня с фермы Зеленые крыши»), в основу которой легли детские впечатления писательницы, стал важной датой не только в ее жизни, но и в жизни многих поколений девочек и девушек во всем мире. Успех книги был немедленным и неслыханным. Марк Твен горячо приветствовал ее появление и назвал рыжеволосую героиню Монтгомери «самым трогательным и очаровательным ребенком художественной литературы со времен бессмертной Алисы».

Продолжение истории в книге «Аня из Шумящих Тополей»...

Почитать Развернуть Свернуть

ГЛАВА 1
Тень перемен

— «Прошла жатва, кончилось лето»*, — процитировала Аня Ширли, мечтательно глядя на убранные поля.
Вдвоем с Дианой Барри они собирали яблоки в саду Зеленых Мезонинов, а теперь присели отдохнуть от своих трудов в залитом солнцем тихом уголке, где воздушные стаи пушистых семечек чертополоха медленно проплывали мимо них на крыльях легкого ветерка, все еще по-летнему напоенного ароматом папоротников, растущих в Лесу Призраков.
Но все вокруг уже говорило об осени. В отдалении глухо рокотало море; поля, поросшие по краям золотарником, лежали обнаженные и сухие. Долину, в которой бежал ручей, окрасил эфирный пурпур астр, а Озеро Сверкающих Вод казалось синим-синим. И это была не переменчивая синева весны, не бледная лазурь лета, но чистая, глубокая, невозмутимая синева — как будто вода оставила позади все свои капризы и вспышки чувств
и теперь, остепенившись, предалась покою, не нарушаемому пустыми мечтами.
— Хорошее было лето, — сказала Диана, с улыбкой крутя на пальце левой руки новенькое блестящее колечко. — И свадьба мисс Лаванды оказалась его чудесным завершением. Мистер и миссис Ирвинг сейчас, должно быть, уже на берегу Тихого океана.
— Мне кажется, они уехали так давно, что за это время могли объехать вокруг света, — вздохнула Аня. — Просто не верится, что со дня их отъезда прошла всего неделя... Сколько перемен! Все изменилось. Мистер
и миссис Аллан тоже уехали. Как уныло выглядит теперь дом священника с закрытыми ставнями! Вчера вечером
я проходила мимо него, и у меня возникло такое чувство, будто все, кто жил в нем, умерли.
— Никогда больше не будет у нас такого хорошего священника, как мистер Аллан, — заявила Диана с мрачной уверенностью. — Я думаю, что в эту зиму мы будем слушать всяких временных заместителей, а каждое второе воскресенье проповеди вообще не будет... Вы с Гилбертом тоже уедете, — здесь будет ужасно скучно.
— Здесь будет Фред, — вкрадчиво напомнила Аня.
— Когда миссис Линд собирается переехать в Зеленые Мезонины? — спросила Диана так, словно не слышала Аниного замечания.
— Завтра. Я рада, что она переезжает к нам... Но это будет еще одна перемена. Вчера мы с Мариллой вынесли все вещи из комнаты для гостей. И знаешь, мне было так неприятно. Глупо, конечно, но мне казалось, будто мы совершаем святотатство. Эта комната всегда была для меня чем-то вроде храма. В детстве я считала ее самой чудесной на свете. Помнишь, как я хотела удостоиться чести провести ночь в какой-нибудь комнате для гостей? Но только не в комнате, предназначенной для гостей в Зеленых Мезонинах. О нет, в этой — никогда! Это было бы ужасно — я и глаз не сомкнула бы от благо¬говейного страха.
Когда Марилла посылала меня туда за чем-нибудь,
я никогда не могла просто пройти или пробежать по этой комнате — я шла на цыпочках, затаив дыхание, словно была в церкви, а выходя оттуда, чувствовала облегчение. Там, с двух сторон от зеркала, висели портреты Джорджа Уайтфилда и герцога Веллингтонского*, и все время, пока я находилась там, они сурово смотрели на меня из-под насупленных бровей — особенно сурово, если я осмеливалась взглянуть на себя в зеркало, единственное в доме не искажавшее черты лица. Я всегда удивлялась, как у Мариллы хватает смелости убирать эту комнату... А теперь она не просто убрана, а совсем оголена. Джордж Уайт¬филд и герцог Веллингтонский сосланы в малень-
кую переднюю на втором этаже. «Так проходит земная
слава»*, — заключила Аня со смехом, в котором слышалась все же и нотка сожаления. Неприятно, когда наши дав¬ние святыни осквернены, пусть даже мы и переросли их.
— Мне будет так одиноко, когда ты уедешь, —
в сотый раз пожаловалась Диана. — Подумать только! Ты уезжаешь уже на следующей неделе!
— Но сейчас мы все еще вместе, — бодро отозвалась Аня, — и нельзя, чтобы печали следующей недели испортили нам эту. Мне самой неприятна мысль об отъезде: Зеленые Мезонины и я — такие добрые друзья... И ты еще жалуешься, что тебе будет одиноко! Это мне надо охать и стонать. Ты остаешься здесь, где столько старых друзей — и Фред! А я буду одна среди чужих, там, где не знаю ни души!
— Кроме Гилберта и... Чарли Слоана, — вставила Диана, копируя Анину интонацию и лукавую мину.
— Присутствие Чарли Слоана, конечно, будет для меня большим утешением, — с глубочайшей иронией в голосе согласилась Аня, после чего обе эти безответственные девицы весело рассмеялись. Диана отлично знала, чт думает Аня о Чарли Слоане, но, несмотря на множество доверительных бесед, для нее оставалось тайной, чт думает Аня о Гилберте Блайте. Впрочем, та и сама этого не знала.
— Мальчики, насколько мне известно, будут жить на другом конце Кингспорта, — продолжила Аня. — Конечно, я рада, что еду в университет, и уверена, что пройдет немного времени — и я полюблю этот новый городок. Но в первые недели, я знаю, он не будет вызывать у меня приятных чувств. Когда я была в учительской семинарии, каждую неделю могла возвращаться домой на выходные,
а теперь и этого утешения у меня не будет. А до Рождества, кажется, еще тысяча лет.
— Все меняется... или скоро изменится, — печально сказала Диана. — У меня такое чувство, что больше никогда ничего не будет по-прежнему.
— Да, наши пути расходятся, — задумчиво произнесла Аня. — Это неизбежно. Как тебе кажется, Диана, быть взрослыми правда так приятно, как мы это воображали
в детстве?
— Не знаю... Есть в этом кое-что приятное, — ответила Диана, снова лаская свое колечко с той легкой улыбкой, которая всегда неожиданно вызывала у Ани ощущение собственной заброшенности и неопытности. — Но есть в этом и много такого, что озадачивает меня. Иногда мне cтрашно оттого, что я взрослею, — и тогда
я все готова отдать, лишь бы снова стать маленькой де¬вочкой.
— Думаю, что со временем мы привыкнем быть взрослыми, — весело заявила Аня. — Постепенно в этом новом положении перестанет быть так много неожиданного для нас... хотя мне все же кажется, что именно неожиданности придают жизни аромат и прелесть. Сейчас нам по восемнадцать, еще через два года будет двадцать. Когда мне было десять, я считала, что двадцать лет — это цветущая и бодрая, но все же старость. Очень скоро ты превратишься в степенную матрону средних лет, а я в милую старую деву — тетушку Анну, которая будет иногда приезжать в гости. У тебя ведь всегда найдется уголок для меня, правда, Ди, дорогая? Не комната для гостей, конечно, — старые девы никогда не претендуют на комнату для гостей, — и я буду не менее смиренной, чем Урия Гип*, и охотно удовольствуюсь маленькой верандой или закутком возле гостиной.
— Какие глупости! — засмеялась Диана. — Ты выйдешь замуж за кого-нибудь важного, красивого и богатого, — и ни одна комната для гостей во всей Авонлее не будет достаточно роскошной для тебя. И ты будешь задирать нос перед всеми друзьями юности.
— Это было бы достойно сожаления; мой нос совсем неплох, но боюсь, если начать его задирать, это ему повредит, — сказала Аня, поглаживая этот изящный орган обоняния. — У меня не так много красивых черт лица, чтобы я могла позволить себе испортить те, что есть. Так что, Диана, обещаю тебе, что даже если я выйду замуж за короля Больших Людоедских Островов, перед тобой нос задирать не буду.
И с веселым смехом девочки расстались: Диана направилась в сторону Садового Склона, а Аня на почту. Там ее ждало письмо, и, когда на обратном пути Гилберт Блайт нагнал ее на мосту через Озеро Сверкающих Вод, она сияла от радости.
— Присилла Грант тоже едет в Редмондский университет! — воскликнула она. — Замечательно, правда?
Я очень надеялась, что она поедет, но сама она боялась, что ее отец на это не согласится. Однако он все же позволил ей поехать, и мы будем жить вместе! Теперь я чувствую, что могла бы выступить навстречу целой армии
с развернутыми знаменами или грозной фаланге всех редмондских профессоров, — ведь рядом со мной будет такой друг, как Присилла.
— Я думаю, нам понравится Кингспорт, — сказал Гилберт. — Это уютный старинный городок, как мне говорили, и там чудеснейший на свете парк. Я слышал, что местность там величественная и живописная.
— Неужели там будет... неужели там может быть... красивее, чем здесь? — пробормотала Аня, глядя вокруг влюбленными, восхищенными глазами — глазами того, для кого родной дом всегда остается прелестнейшим местом на свете, и неважно, какие сказочные земли, быть может, лежат где-то там, под чужими звездами.
Наслаждаясь очарованием сумерек, Аня и Гилберт стояли над старым прудом, опершись о перила моста, как раз в том месте, где Аня выбралась на сваю из тонущей плоскодонки в тот день, когда Элейн плыла в Камелот. Небо на западе все еще было окрашено нежным багрянцем заката, но луна уже поднималась над горизонтом, и в ее призрачном свете вода казалась серебряной. Воспоминания наводили свои сладкие и нежные чары на двух юных существ на мосту.
— Ты так молчалива, — сказал наконец Гилберт.
— Я боюсь говорить или двигаться от страха, что вся эта чудная красота исчезнет вместе с потревоженной тишиной, — шепнула Аня.
Неожиданно Гилберт положил ладонь на тонкую белую руку, лежавшую на перилах моста.
Его карие глаза вдруг стали темнее, его все еще мальчишеские губы приоткрылись, чтобы произнести слова
о мечте и надежде, заставлявших трепетать его душу. Но Аня отдернула руку и быстро отвернулась. Чары сумерек были рассеяны для нее.
— Мне пора домой, — бросила она с несколько преувеличенной небрежностью. — У Мариллы сегодня болела голова, а близнецы, боюсь, уже задумали очередную ужасную проказу. Мне, разумеется, не следовало уходить так надолго.
Она продолжала говорить без умолку и не очень по¬следовательно, пока они не дошли до тропинки, ведущей к Зеленым Мезонинам. Бедный Гилберт едва мог вставить словечко в этот поток речей. Когда они простились, Аня вздохнула с облегчением. В том, что касалось Гилберта,
в душе ее было какое-то новое, тайное чувство неловко¬сти, возникшее в быстротечный миг откровения в саду Приюта Эха. Что-то чуждое вторглось в старую добрую дружбу — что-то, угрожавшее испортить ее.
«Прежде мне никогда не было радостно видеть, что Гилберт уходит, — думала она с обидой и грустью, шагая одна по тропинке. — Наша дружба пострадает, если он не прекратит эти глупости. А она не должна пострадать, —
я этого не допущу. Ах, ну почему мальчики не могут вести себя благоразумно!»
Аню тревожило сознание того, что с ее стороны тоже не вполне благоразумно все еще ощущать на своей руке тепло прикосновения руки Гилберта так же ясно, как
в то короткое мгновение на мосту, и еще менее благоразумно то, что это ощущение было отнюдь не тягостным, совсем не таким, какое вызвало у нее за три дня до этого подобное проявление чувств со стороны Чарли Слоана, когда она не танцевала и сидела рядом с ним во время вечеринки в Уайт-Сендс. Аня содрогнулась при этом неприятном воспоминании. Но все мысли о проблемах, связанных с безрассудными обожателями, мгновенно вылетели у нее из головы, стоило лишь ей оказаться
в уютной, несентиментальной атмосфере кухни Зеленых Мезонинов, где, сидя на диване, горько плакал восьмилетний мальчик.
— Что случилось, Дэви? — спросила Аня, обняв его. — Где Марилла и Дора?
— Марилла укладывает Дору в постель, — всхлипывая, сообщил Дэви, — а я плачу потому, что Дора полетела с лестницы в погреб, прямо вверх тормашками,
и ободрала нос, и...
— Не плачь, дорогой. Я понимаю, тебе жаль ее, но слезами горю не поможешь. Уже завтра она поправится. А слезы никому не могут помочь, и...
— Я плачу не из-за того, что Дора упала в погреб, —
с растущей горечью заявил Дэви, обрывая Анины благожелательные наставления. — Я плачу потому, что не видел, как она свалилась. Вечно-то я пропускаю все самое интересное.
— Ох, Дэви! — Аня подавила предосудительное желание расхохотаться. — Ты называешь это интересным — увидеть, как бедняжка Дора упала с лестницы и ушиблась?
— Да она не очень здорово ушиблась, — возразил Дэви. — Вот если бы насмерть, то я, конечно, по-настоящему огорчился бы. Но нас, Китов, так запросто не убьешь. Я думаю, Киты не хуже Блеветтов. В прошлую среду Херб Блеветт упал с сеновала и скатился по настилу прямо в стойло к страшно дикой, злой лошади — прямо ей под копыта. И ничего — жив остался, только три кости сломаны. Миссис Линд говорит, что есть люди, которых невозможно убить даже топором. Аня, миссис Линд переезжает к нам завтра?
— Да, Дэви, и я надеюсь, что ты всегда будешь приветливым и добрым к ней.
— Я буду приветливым и добрым. Но, Аня, неужели она будет укладывать меня спать по вечерам?
— Может быть. А что?
— Просто если она будет меня укладывать, — сказал Дэви очень решительно, — я не буду читать при ней молитву, как делал это при тебе.
— Почему?
— Потому что, я думаю, нехорошо разговаривать с Богом в присутствии посторонних. Дора, если хочет, может читать молитву при ней, а я не буду. Я подожду, пока она уйдет, а уж тогда и прочитаю. Ведь так можно?
— Да, Дэви, если ты уверен, что не будешь забывать помолиться.
— Нет, я никогда не забуду, уж будь уверена! Я думаю, что читать молитву потрясающе интересно. Но, конечно, читать ее одному будет не так интересно, как при тебе. Хорошо бы ты осталась дома, Аня. Почему ты хочешь уехать и бросить нас?
— Не то чтобы я хотела этого, Дэви, я просто чувствую, что мне следует поехать в университет.
— Если тебе не хочется ехать, так и не езди. Ты ведь взрослая. Вот когда я стану взрослым, никогда не буду делать ничего такого, чего мне не хочется.
— Всю жизнь, Дэви, ты будешь замечать, что делаешь много такого, чего тебе совсем не хочется делать.
— Я этого делать не буду, — категорично заявил Дэви. — Чтоб я стал это делать! Никогда! Сейчас мне приходится делать то, чего я не хочу: например, вы
с Мариллой отправляете меня в постель, если я не хочу спать. Но когда я вырасту, вы не сможете отправлять меня в постель и никто не будет мне указывать, что делать, а чего не делать. Вот будет времечко!.. Слушай, Аня, Милти Бултер говорит, что его мама утверждает, будто ты едешь в университет, чтобы подцепить там себе мужа. Это правда, Аня? Я хочу знать.
На секунду Аня вспыхнула от негодования, но тут же рассмеялась, напомнив себе, что глупо огорчаться из-за пошлости мыслей и грубости речей миссис Бултер.
— Нет, Дэви, это неправда. Я еду, чтобы повзрослеть, многому научиться и о многом узнать.
— О чем узнать?
— «О ложках, лодках, сургуче, капусте, королях...»* — процитировала Аня.
— Но если бы ты все-таки хотела подцепить себе мужа, как бы ты за это взялась? Я хочу знать, — настаивал Дэви, очевидно, находивший в этой теме какое-то очарование.
— Об этом тебе лучше спросить у миссис Бултер, — ответила Аня, не подумав. — Она, наверное, лучше, чем я, знает, как это делается.
— Ладно, спрошу, как только ее увижу, — сказал Дэви серьезно.
— Дэви! Что ты говоришь! — воскликнула Аня, осо¬знав свою ошибку.
— Но ты только что сама велела мне это сделать, —
с огорчением возразил Дэви.
— Тебе пора в постель, — постановила Аня в попытке выкрутиться из неприятного положения.
После того как Дэви улегся, Аня отправилась на прогулку. Она дошла до Острова Виктории и села там
в одиночестве, скрывшись за тонким занавесом, сотканным из полумрака и лунных лучей, а вокруг нее смеялась вода и сливались в дуэте ветер и ручей. Аня всегда любила этот ручей. Немало грез сплела она над его сверкающими водами в былые дни. И теперь, сидя там, она забыла и о страдающих от безнадежной любви поклонниках,
и о колких речах злых соседок, и обо всех других трудностях своей девичьей жизни. В воображении она плыла под парусами по сказочным морям, что омывают далекие сверкающие берега забытых волшебных стран, мимо потерянной Атлантиды и Элизия* к Земле Сокровенных Желаний Сердца, и кормчим на ее корабле была вечерняя звезда. И в этих мечтах Аня была куда богаче, чем
в реальности, ибо то, что зримо, проходит и исчезает, но то, что незримо, живет вечно.


ГЛАВА 2
Венки осени

Дни следующей недели пролетали быстро и незаметно, заполненные бесчисленными «последними делами», как называла их Аня. Прощальные визиты — как Анины
в дома соседей, так и визиты знакомых в Зеленые Мезонины, — были приятными или наоборот, в зависимости от того, относились ли посетители (или посещаемые)
к Аниным стремлениям благожелательно или считали, что она слишком задается по причине своего отъезда в университет и что их долг «сбить с нее спесь».
Общество Содействия Развитию Авонлеи устроило прощальный вечер в честь Ани и Гилберта в доме Джози Пай, выбрав это помещение отчасти потому, что дом мистера Пая был просторным и удобным, отчасти по причине сильных подозрений, что девочки Паев не пожелают принять никакого участия во всей этой затее, если их предложение собраться у них в доме не будет принято. Вечер оказался очень приятным, так как девочки Паев, вопреки обыкновению, были внимательны и любезны
и не сказали и не сделали ничего такого, что могло бы нарушить мир и согласие среди присутствующих. Джози была необычно приветлива — настолько, что даже сни¬сходительно заметила:
— Это новое платье, пожалуй, идет тебе, Аня. Право же, ты кажешься в нем почти хорошенькой.
— Как это любезно с твоей стороны, — ответила Аня
с лукавым блеском в глазах.
Ее чувство юмора продолжало развиваться, и слова, которые обидели бы ее в четырнадцать, теперь могли лишь позабавить. У Джози зародились подозрения, что за этим плутовским взглядом кроется насмешка — Аня просто смеется над ней, — но Джози ограничилась лишь тем, что шепнула Герти, когда они спустились вниз: «Теперь, когда Аня Ширли едет в университет, она будет напускать на себя еще больше важности, чем прежде, — вот увидишь!»
Вся «старая компания» присутствовала на этом вечере, полная веселья, юношеского задора и беспечности: Диана Барри, розовая и пухленькая, за которой как тень следовал верный Фред; Джейн Эндрюс, аккуратная, здравомыслящая и прямодушная; Руби Джиллис, которая, казалось, никогда не выглядела красивее и ярче, чем
в этот день, в кремовой шелковой блузке и с красной геранью в золотистых волосах; Гилберт Блайт и Чарли Слоан, старавшиеся держаться как можно ближе к ускользающей от них Ане; Кэрри Слоан, бледная и печальная, оттого что, как говорили, ее отец запретил Оливеру Кимбелу даже появляться вблизи их дома; Муди Спурджен Макферсон, чье круглое лицо и возмутительные уши были такими же круглыми и возмутительными, как всегда, и Билли Эндрюс, который весь вечер сидел в углу, похохатывая всякий раз, когда к нему кто-нибудь обращался, и с довольной усмешкой на широком веснушчатом лице наблюдая за Аней Ширли.
Ане было заранее известно о вечере, но она не знала, что ей и Гилберту, как основателям Общества, будут вручены памятные подарки: томик пьес Шекспира — ей и авторучка — Гилберту. Это было так неожиданно, и она была так польщена похвалами в речи, которую произнес самым торжественным и пасторским тоном Муди Спурд¬жен, что ее большие серые глаза затуманились слезами. Она усердно и добросовестно трудилась в Обществе Содействия Развитию Авонлеи, и то, что члены этого общества так высоко оценили ее старания, радовало и согревало душу. И все они были так любезны, дружелюбны
и милы — даже девочки Паев... В этот момент Аня любила весь мир.
Вечер доставил ей огромное удовольствие, но завершение его испортило почти все приятное впечатление. Гилберт снова совершил ошибку, сказав ей что-то нежное, когда они ужинали на залитой лунным светом веранде,
и Аня, чтобы наказать его за это, стала очень благосклонна к Чарли Слоану и позволила тому проводить ее домой. Впрочем, она вскоре обнаружила, что месть никого не задевает так сильно, как того, кто к ней прибегнул. Гилберт с беззаботным видом отправился провожать Руби Джиллис. Они неторопливо удалялись, и в прохладном неподвижном воздухе Аня долго слышала их веселые голоса и смех. Они явно проводили время самым лучшим образом, в то время как на нее наводил скуку своими бесконечными речами Чарли Слоан, который ни разу, даже случайно, не высказал ни одной мысли, заслуживавшей того, чтобы к ней прислушаться. Аня порой рассеянно отвечала «да» или «нет» и думала о том, как красива была в этот вечер Руби, какие ужасно выпученные глаза у Чарли при лунном свете — хуже даже, чем при дневном, — и что мир, пожалуй, не так уж хорош, как казалось ей совсем недавно.
«Просто я устала до смерти... вот в чем дело», — сказала она себе, когда с радостью обнаружила, что уже находится одна в своей комнатке. И она искренне верила, что все дело именно в этом.
Но на следующий вечер радость забила в ее сердце струей, словно из какого-то неведомого тайного источника, когда она увидела Гилберта, вышедшего из Леса Призраков и шагающего по старому бревенчатому мостику своей быстрой и уверенной походкой. Значит, Гилберт все-таки не собирался провести этот последний вечер с Руби!
— У тебя усталый вид, Аня, — заметил он.
— Да, я устала, и даже еще хуже — раздражена. Устала, потому что весь день шила и упаковывала чемодан.
А раздражена, потому что за этот день у нас успели побывать шесть соседок. Они хотели попрощаться со мной,
и каждая умудрилась сказать что-нибудь такое, что, кажется, отнимает у жизни все краски и оставляет ее серой, мрачной и безрадостной, словно ноябрьское утро.
— Старые злыдни! — таков был краткий и выразительный комментарий Гилберта.
— О нет, — серьезно сказала Аня. — И в этом вся беда. Если бы это были старые злыдни, меня не очень волновало бы то, что они говорят. Но все это были милые, по-матерински заботливые, добрые души, которые любят меня и которых люблю я, и именно поэтому я придала тому, что они сказали или на что намекнули, такое, быть может, чрезмерное значение. Они дали мне понять, что, по их мнению, это чистое безумие с моей стороны — ехать в Редмонд и пытаться получить степень бакалавра гуманитарных наук, и теперь я сама не перестаю задавать себе вопрос: а не правы ли они? Миссис Слоан со вздохом выразила надежду, что у меня хватит сил пройти весь университетский курс, и я сразу же увидела себя в конце третьего года учебы безнадежной жертвой нервного истощения. Миссис Райт, жена Эбена Райта, заметила, что четырехлетнее пребывание в Редмонде, вероятно, обойдется в ужасную сумму, и я окончательно убедилась, что непростительно с моей стороны выбрасывать деньги Мариллы и мои собственные сбережения на такую прихоть, как учеба в университете. Миссис Белл выразила наде¬жду, что я не допущу, чтобы университет испортил меня, как это бывает с некоторыми, и я почувствовала полную уверенность в том, что за четыре года учебы в Редмонде превращусь в совершенно невыносимую особу, которая убеждена, что знает все на свете, и смотрит сверху вниз на всех и вся в Авонлее. Миссис Райт, жена Илайши Райта, предположила, что девушки в Редмонде, особенно те, которые постоянно живут в Кингспорте, «очаровательны и невероятно модно одеваются», и выразила надежду, что я буду чувствовать себя среди них непринужденно,
и я увидела себя униженной, стеснительной, безвкусно одетой деревенской девушкой, шаркающей по великолепным университетским залам в ботинках с окованными мысами.
Аня закончила фразу смехом, слившимся с невеселым вздохом. Для ее чувствительной натуры всякое неодобрение было тяжким грузом, даже неодобрение, выражаемое теми людьми, к мнению которых она относилась без большого почтения. На некоторое время жизнь потеряла для нее свою прелесть, а ее честолюбивые стремления угасли, как задутая свеча.
— Но тебя не должно волновать то, что они говорят, — возразил Гилберт. — Ты же прекрасно знаешь, как ограничен их кругозор, при всех их несомненных достоинствах. Делать что-либо, чего они никогда не делали, — anathema maranatha*. Ты первая из девушек в Авонлее едешь учиться в университет; а тебе известно, что всех первооткрывателей считают безумцами.
— О, я знаю это. Но чувствовать — это совсем не то же самое, что знать. Здравый смысл подсказывает мне тоже самое, но бывают минуты, когда он не властен надо мной. Общепринятые вздорные понятия овладевают моей душой. Право, у меня едва достало духу закончить упаковку чемодана, когда миссис Райт ушла.
— Ты просто устала, Аня. Забудь обо всем, пойдем прогуляемся. Побродим по лесу за болотом. Там должно быть что-то, что я хотел бы показать тебе.
— Должно быть? Ты не уверен, что оно там есть?
— Не уверен. Я знаю только, что это должно быть там, судя по тому, что я видел весной. Пойдем. Представим, что мы снова стали детьми, и отправимся вслед за вольным ветром.
И они весело двинулись в путь. Аня, помня о неприятностях предыдущего вечера, была очень мила с Гилбертом, а тот, учась мудрости, старался быть не кем иным, как только школьным другом.
Из окна кухни Зеленых Мезонинов за ними наблюдали миссис Линд и Марилла.
— Хорошая из них когда-нибудь выйдет пара, — одо¬брительно заметила миссис Линд.
Марилла чуть поморщилась. В глубине души она надеялась, что так и произойдет, но слушать, как миссис Линд ведет об этом свои пустые и праздные речи, было неприятно.
— Они еще дети, — отрывисто отозвалась Марилла.
Миссис Линд добродушно засмеялась:
— Ане восемнадцать; я в этом возрасте была уже замужем. Мы, старики, склонны думать, что дети никогда не вырастают. Вот что я вам скажу: Аня — молодая женщина, а Гилберт — мужчина, и он боготворит самую землю, по которой она ступает. Он отличный парень,
и Ане не найти лучше. Надеюсь, она не вобьет себе
в голову никакой романтической чепухи, пока будет
в Редмонде. Я не одобряла и не одобряю этого совместного обучения, вот что я вам скажу. И не верю, — заключила она торжественно, — что студенты в таких учебных заведениях занимаются чем-то, кроме флирта.
— Ну, им приходится еще и учиться, — улыбнулась Марилла.
— Очень мало, — презрительно фыркнула миссис Рейчел. — Однако Аня, я думаю, будет учиться. Она никогда не была ветреной кокеткой. Но, скажу я вам, не ценит она Гилберта Блайта, как он того заслуживает. О, я знаю девушек! Чарли Слоан тоже сходит по ней с ума, но
я никогда не посоветовала бы ей выйти за кого-то из Слоанов. Конечно, Слоаны — хорошие, честные, уважаемые люди. Но, в конце концов, они всего лишь Слоаны.
Марилла кивнула. Посторонний человек, вероятно, счел бы утверждение о том, что Слоаны — это Слоаны, не слишком вразумительным, но Марилла поняла. В каждой деревне есть такая семья — хоть они и хорошие, честные, заслуживающие уважения люди, но Слоаны они есть
и всегда ими останутся, пусть даже заговорят гласом ангелов.
К счастью, Гилберт и Аня даже не подозревали, что вопрос об их будущем уже окончательно решен миссис Линд. Они неторопливо шагали среди теней Леса Призраков. На холмах за опушкой под светлым, почти прозрачным небом с легкими голубыми и розовыми облачками грелись в янтарном сиянии солнца убранные поля.
В отдалении отсвечивали бронзой еловые леса, а их длинные тени ложились полосами на верхние луга. А здесь,
в Лесу Призраков, напевал среди мохнатых еловых лап ветерок, и были в его песне нотки осенней грусти.
— Теперь этот лес и в самом деле населен призраками — старыми воспоминаниями, — сказала Аня, наклоняясь, чтобы сорвать длинный папоротник, обесцвеченный до восковой белизны ночными заморозками. — Мне кажется, что маленькие девочки, Диана и Аня, по-преж¬нему играют здесь и часто сидят в сумерках у Ключа Дриад, назначая встречи выдуманным призракам. Знаешь, я до сих пор не могу пройти вечером по этой дорожке без того, чтобы хоть на миг не содрогнуться от страха. Был здесь один призрак, наводивший особенный ужас: дух убитого ребенка, который мог подкрасться
к тебе сзади и втиснуть свои холодные пальцы в твою ладонь. Признаюсь тебе, что и по сей день, приходя сюда после наступления сумерек, я не могу не представлять себе его мелкие, крадущиеся шаги за моей спиной. Я не боюсь ни Белой дамы, ни безголового человека, ни скелетов, но думаю, что было бы лучше, если бы моя фантазия никогда не порождала этот дух ребенка. Как рассердила тогда Мариллу и миссис Барри вся эта история, — заключила Аня, улыбаясь своим воспомина¬ниям.
В лесах, окружавших верхнюю часть болота, было множество залитых лиловым сумраком просек, где в воздухе летали легкие осенние паутинки. Пройдя через мрачные заросли старых искривленных елей и окаймленную кленами и согретую солнцем небольшую поляну, они увидели то, что искал Гилберт.
— А вот и она, — сказал он с удовлетворением.
— Яблоня... здесь, в лесу! — восхищенно воскликнула Аня.
— Да, и к тому же настоящая — с яблоками, тут, среди елей, сосен и буков, за милю от ближайшего сада. Я был здесь как-то раз этой весной и нашел ее всю в цвету.
И я решил, что непременно приду сюда осенью и посмотрю, будут ли на ней яблоки. Взгляни, сколько их.
И выглядят совсем неплохо — желтовато-коричневые,
и у каждого красноватый бочок. А ведь обычно плоды
у таких дичков зеленые и неаппетитные.
— Я думаю, она выросла из случайно занесенного сюда много лет назад семечка, — мечтательно сказала Аня. — И как она сумела вырасти и расцвести и не сдаться — совсем одна среди чужих, эта смелая, упорная яблоня!
— А вот здесь упавшее дерево, и на нем подушка из мха. Садись, Аня, — чем не лесной трон? Я полезу за яблоками. Они все растут высоко: дерево старалось вы-браться на солнце.
Яблоки оказались отменными. Под рыжеватой кожурой была белая-белая мякоть с редкими красноватыми прожилками; и кроме обычного, характерного для яблок вкуса, они имели еще какой-то удивительный лесной привкус, какого не имеет ни одно садовое яблоко.
— Пожалуй, даже роковое райское яблочко не могло иметь более редкостного вкуса, — заметила Аня. — Но нам пора возвращаться домой. Смотри, три минуты назад еще были сумерки, а теперь — лунный свет. Жаль, что нам не удалось заметить момент превращения. Но,
я думаю, такие моменты никогда не удается заметить.
— Давай пойдем вокруг болота по Тропинке Влюбленных. Ты все еще раздражена, как в начале прогулки?
— Нет. Эти яблоки были словно манна небесная для голодной души. Я чувствую, что полюблю Редмонд,
и уверена, что мне предстоит провести там четыре замечательных года.
— А потом, после этих четырех лет... что дальше?
— О, там будет новый поворот на дороге, — ответила Аня беспечно. — Я не имею никакого представления, что может оказаться за этим поворотом, — да и не хочу представлять. Приятнее не знать.
Тропинка Влюбленных казалась чудесной в тот вечер; все вокруг было неподвижным и таинственно неясным
в бледном сиянии луны. Они брели медленно, в приятном дружеском молчании; обоим не хотелось говорить.
«Если бы Гилберт всегда был таким, как в этот вечер, — насколько все было бы хорошо и просто», — думала Аня.
Они расстались. Гилберт глядел вслед удаляю

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: