Американский доктор из России, или История успеха

Год издания: 2003

Кол-во страниц: 480

Переплёт: твердый

ISBN: 5-8159-0363-9

Серия : Биографии и мемуары

Жанр: Воспоминания

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 150Р

Все русские эмигранты в Америке делятся на два типа: на тех, кто пустили корни на своей новой родине, и тех, кто живет в ней, но корни свои оставил в прежней земле, то есть остаются внутренними эмигрантами...

В 1978 году я с семьей уехал из России в возрасте почти пятидесяти лет, и мне удалось пустить корни в Америке. В этой книге я описываю, как мне, русскому доктору, посчастливилось пробиться в богатую частную медицинскую практику.

Ничто так не интересно, как история успеха в чужой стране. Эта книга — продолжение воспоминаний о первых трудностях нашей эмигрантской жизни («Русский доктор в Америке» , «Захаров», 2001 год), в ней я описывал, как трудно было приспосабливаться к Америке. Но когда я к ней приспособился, то уже смог приспосабливать Америку к себе.

Многие читатели спрашивали: что было с нами дальше, стали ли мы американцами? Пусть они сами судят — кем мы стали. Надеюсь, это продолжение нашей истории их заинтересует. Тем более, что рассказываю я тут не столько о себе, сколько о современной американской медицине и о врачах.

Владимир Голяховский

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

Предисловие 5

Неожиданная улыбка судьбы 7
Триумф профессора Илизарова 14
Предчувствия начинают реализовываться 17
Медицина и реклама 21
На новом месте 24
Наконец среди американцев 29
Новый прилив энергии 33
Американская стамина — особая выносливость 37
Советские иммигранты — наши больные 41
Новая встреча с Илизаровым. Ирина едет в Москву 45
Наш сын 53
Болезнь Илизарова 56
Вторая операция 67
Мечта старого русского доктора 73
Иринина лаборатория 78
Выступление в академии 80
Я стал глохнуть 84
Землетрясение в Армении 90
Москва, Москва... 94
Русский барин 107
Лас-Вегас — символ Америки 112
Мой последний экзамен 118
Ленинград 123
Рабочее место хирурга 134
Илизаровское удлинение 139
Курган 148
Бразилия 169
Начало частной практики 181
Чили 188
Консультация 198
Секретарша 201
Заработки 207
Технологическая динамичность Америки 214
Мой помощник 221
Гватемала 229
Акула Уолл-стрита 237
Я пишу учебник 246
Аризона, Великий Каньон и Колорадо 252
Моя русская клиника 259
Девяностолетие мамы 267
Ватерлоо Илизарова 275
Невидимые миру слезы хирурга 282
Венесуэла и Аруба 287
Второе профессорство 295
Сказка про перевернутые мозги 300
«Новые русские» в Нью-Йорке 305
Одесса гуляет... 309
Мишка-одессит 313
Человек из Жмеринки 319
Мои пациенты-американцы 321
Мой первый суд 327
Деньги делают деньги 340
Интеллектуальна ли Америка? 349
Внучка 356
Золотое десятилетие американской медицины 364
Индия 370
Невеселые новости 382
Хирург и Смерть 390
Притягательная сила Америки 397
Американки 405
Италия 410
Американская достоевщина 422
Томление от хирургии 427
Драконы Гонконга 432
Перед завершением карьеры 440
Есть ли недостатки в Америке
и в американской медицине 446
Все-таки нелегко оставлять работу 452
Последняя операция 458
Мысли о хирургии 466

Эпилог 473

Почитать Развернуть Свернуть

Автобиография — лучший способ рассказать правду о других людях.
Аба Эбан, израильский политик


Предисловие

Все русские иммигранты в Америке делятся на пустивших корни в этой чужой стране и тех, которые проживают в ней, но корни свои оставили в родной земле. В 1978 году я в возрасте почти пятидесяти лет эмигрировал с семьей в Америку. Мы сумели пустить здесь корни. Сначала я приспосабливался к Америке, но, добившись успеха стал приспосабливать Америку к себе. На долгом пути было много интересных событий, встречалось много интересных людей — американцев и русских.
Первые годы нашего пребывания в США я описал в книге «Русский доктор в Америке» («Захаров», 2001). Многие читатели спрашивали: что с нами случилось дальше, смогли мы стать американцами? Пусть по этой моей новой книге читатели судят сами, кем мы стали. Ничто так не интересно, как личные истории, тем более — истории успеха.
Попасть в элиту частной медицины США непросто: американские доктора весьма неохотно принимают в свою среду коллег-иммигрантов. Они закономерно гордятся достижениями своей медицины и настороженно относятся к врачам с другим уровнем подготовки и оставляют им лечение иммигратов. В Соединенных Штатах проживают более двух миллионов иммигрантов из бывшего Советского Союза: широкое поле деятельности для докторов-соотечественников.
Мне посчастливилось быть свидетелем и участником взлета американской медицины в 1980—1990-х годах. Если больной может выбирать, лечиться ему лучше всего в Америке. Но вот вопрос: кто такой хороший специалист и кто такой хороший доктор? Можно быть хорошим специалистом, но не стать хорошим доктором. И, наоборот, хороший доктор — не обязательно хороший специалист. Специалист отличается глубиной знаний. Но практическая медицина — это самая человечная изо всех профессий: это и наука, и сложное искусство врачебного подхода к больному человеку. Хороший доктор — это носитель человечности медицины. Чтобы лечить болезни средней тяжести, больному нужен хороший доктор. Но когда состояние тяжелое, победить может только специалист.
Я много ездил по миру с лекциями и операциями и видел, что лицо медицины меняется повсюду: все больше хороших специалистов и все меньше хороших докторов. И, при всех успехах медицины, у меня сложилось впечатление, что чем она богаче лекарствами и инструментами, тем меньше в ней человечности отношений между доктором и больным.
Я старый врач, проработавший 25 лет в России и столько же в Америке. Я сумел сохранить в себе традиции русского доктора, но успел стать в Штатах специалистом нового типа. В этой книге я рассказываю, как непросто сочетать в себе эти черты.
Мемуары — социально-историческое повествование, отражающее личный опыт. В этой книге — весь мой личный опыт за годы, прожитые в Америке. Я заканчиваю ее рассказом о том, что думает старый хирург, оставаясь один на один с воспоминаниями.

Д-р Владимир ГОЛЯХОВСКИЙ,
Нью-Йорк, 2003 г.


Неожиданная улыбка судьбы

Когда мне невмочь пересилить беду,
Когда подступает отчаянье,
Я в синий троллейбус сажусь на ходу,
В последний, случайный...
Булат Окуджава

У всех бывает свой «синий троллейбус», последний, случайный, когда жизнь делает неожиданный поворот. Со мной такое случалось много раз и случилось в одно октябрьское утро 1987 года в Нью-Йорке.
Осень — это лучшее время года здесь. После надоевшего летнего зноя и влажности установились ясные теплые дни, ночи стали прохладными, деревья в парках и на бульварах окрасились великолепным багрянцем. Обычно в это время у меня становилось легко на душе и улучшалось настроение. Но в тот октябрь на душе лежала тревога и настроение было грустное: я совершенно не знал, что ожидало меня в ближайшем профессиональном, врачебном будущем.
В группе докторов, с которыми проходил пятилетнюю стажировку по специальности, я делал утренний обход послеоперационных больных в Бруклинском госпитале. Переходили от одного больного к другому, негромко обмениваясь замечаниями по ходу лечения, делали перевязки, записывали назначения в историях болезней. За окном сияло солнце, мои молодые коллеги выглядели расслабленнее, чем всегда, улыбались и заигрывали с молоденькими сестрами.
Я был старше их вдвое, и мне было не до улыбок. Девять лет иммиграции ушло у меня на то, чтобы снова стать доктором, теперь — в Америке.
В 1978-м я выехал из России, четыре года ушли на изучение английского, на работу ортопедическим техником и на сдачу экзамена, обязательного для всех иностранных докторов. Наконец мне удалось найти место в «Inner City Hospital» (что-то вроде «Госпиталя гетто»). Брали туда лишь иммигрантов, которых не приняли ни в один другой госпиталь, и я был в их числе.
Жилось трудно и грустно; какое-то время я подумывал совсем уйти из медицины. Куда? У меня была вторая профессия, писательская. Но быть в Америке русским писателем и этим зарабатывать на хлеб невозможно. В пятьдесят семь я был, наверное, самый старый врач-резидент в Америке. Ну кому нужен такой начинающий хирург?..
Хотя, по-настоящему, за плечами у меня был опыт
25 лет работы и положение профессора в Москве. Неужели я никому не нужен? — Это грустно.
Услышав мой русский акцент, заведующий хирургическим отделением, иммигрант из Гаити, сказал с французским акцентом: «Я могу поставить вас в список на очередь, и вызову, если будет свободное место ночного дежурного в приемном покое...»
Это была самая низкая врачебная позиция.
Между иммигрантами это называлось «очередью акцента»: все старались брать на работу своих. Госпиталей с явным преобладанием иммигрантов из России в Америке не было. Имелась, впрочем, возможность открыть частную клинику в районе, где густо селились русские, и пользовать их, потому что американцы к русским докторам не обращались. Многие наши так и делали, и это давало неплохой заработок. Но я всю жизнь простоял у операционного стола, умел и хотел делать не только деньги, но и операции, постоянно думал об этом и все больше мрачнел. Вдобавок меня раздражал частым писком биппер на поясе: операторы вызывали меня в другие отделения. Вот опять он запищал. На этот раз звонок был из города. Я услышал голос Уолтера Бессера:
— Владимир, в Нью-Йорк приезжает Илизаров!..
Он исказил фамилию, произнеся с ударением на втором слоге — Илзаров. Поэтому я не сразу понял, о ком идет речь.
— Кто-кто приезжает?
— Доктор Илизаров из России, твой друг. Ты писал о нем в своей книге. В нашем госпитале объявлена его лекция. Его пригласил доктор Френкель, наш директор. Он хочет внедрять метод Илизарова. Приходи на лекцию, это, может быть, хорошая возможность для тебя...
Если бы Уолтер знал, в какой грустный час моей жизни он сообщал мне это! Возможность... Америку называют «страной возможностей», но вот именно теперь этого для меня и не было.
— Хоро-о-ошая возможность, — протянул я вяло, — но меня ведь не приглашали...
— Зайди вечером ко мне в офис, обо всем поговорим.

С Илизаровым был связан один из ключевых моментов моей жизни. В 1950—1960-х годах он, работая врачом в сибирском городе Кургане, придумал аппарат для наружной фиксации конечностей. Доктор Илизаров удлинял укороченные от рождения или после травмы кости на 10, 15 и даже на 25 сантиметров. Это был переворот в травматологии и ортопедии! Все новое в науке пробивается тяжело, со скрипом, и лучший пример тому — великий Галилей. В советское время косностью бюрократов от науки было загублено много прекрасных идей и погублено, в буквальном смысле слова, много светлых голов.
Я впервые увидел Илизарова в 1958 году в Боткинской больнице и совсем молодым аспирантом ассистировал ему на его первой московской операции. Как ни мало я тогда понимал, но его метод показался мне интересным. Однако большинство московских профессоров не хотели поверить в то, что неизвестный провинциальный врач смог открыть что-то, чего они не знали. Поэтому Илизарова в Москву долгие годы не приглашали, и метод его там не применялся. А он в Кургане продолжал успешно работать и упорно доказывать свое, чем нажил множество противников.
В 1965 году я был старшим научным сотрудником ЦИТО, Центрального института травматологии и ортопедии, карьера шла вверх. И вот меня послали в Курган, якобы осваивать метод Илизарова, а на самом деле парторг института дал мне задание развенчать «этого жулика». Два зимних месяца я учился у Илизарова. В примитивных условиях старого бедного госпиталя для инвалидов войны он творил чудеса. Когда я вернулся в Москву, мои начальники ждали, что я выполню их задание и раскритикую Илизарова. От этого зависела моя карьера. Но я не поступился совестью и профессиональными принципами: сделал доклад, в ходе которого доказывал, что Илизаров не только не жулик, но первооткрыватель, что ему нужна поддержка и что я готов делать в Москве операции по его методике. Меня сразу понизили в должности, отстранили от проведения операций и отправили сидеть на поликлиническом приеме.
В 1967 году в ЦИТО на лечение поступил олимпийский чемпион и мировой рекордсмен по прыжкам в высоту Валерий Брумель. У него был тяжелый перелом ноги с инфекцией, грозила ампутация. За спиной начальства я дал ему совет: «Поезжай в Курган». Илизаров сделал ему блестящую операцию, и Брумель не только не потерял ногу, но снова стал прыгать в высоту. Правда, он не повторил своего рекорда (2,29), но достиг фантастического результата — два метра!.. Слава Брумеля катапультировала славу его доктора, и метод «курганского кудесника» быстро стал распространяться по всему Союзу. В Москве я был единственным, кто знал этот метод, меня срочно вернули к операционному столу, и я добился, чего хотел: внедрил метод Илизарова.
Илизаров был человек сложный, недоверчивый и осторожный в отношениях с людьми. Но мы с ним сдружились, а потом, став профессорами, совместно писали научные статьи...
Но все это было двадцать лет назад. Как отнесется ко мне мой старый друг теперь? Я слышал, что он стал большим человеком. В Америке, правда, про Илизарова не знали. А жаль. Я рассказывал о нем в первые годы эмиграции некоторым коллегам, но они не проявляли интереса: на все русское тогда смотрели через призму холодной войны. Теперь Уолтер сказал, что доктор Френкель пригласил Илизарова прочитать лекцию в лучшем ортопедическом госпитале Нью-Йорка. Я когда-то хотел попасть в него, мне отказали... Неужели теперь засветила улыбка судьбы?

В девять вечера я приехал в офис Уолтера Бессера на
1-й авеню на Манхэттене. Уолтер был трудоголиком. На шестнадцать лет моложе меня, он родился в Панаме, в Америку приехал дипломированным врачом, прошел резидентуру. Я встретил его в 1982 году, когда работал техником-ортопедом в Госпитале святого Винсента. Он был первым, кто взял меня ассистировать на операциях, помог получить место резидента в госпитале. И теперь он старался помочь мне сделать новый шаг в американской карьере.
— Уолтер, ты не представляешь, в какой момент опять помогаешь мне! Ведь я все время только и думаю о хирургической работе!..
— Э, Владимир, для того и друзья, чтобы помогать друг другу. Don’t worry, be happy! (Не горюй, держись бодрей!)
Уолтер мне очень часто напоминал эту американскую поговорку.
— Но я совсем не представляю, какая у меня может быть возможность получить работу в вашем госпитале.
— Есть план, — с хитрой улыбкой сказал он и повел меня в маленький французский ресторан по соседству.
— Сделаем вот что: ты дай мне обе книги твоих воспоминаний о жизни в России, я передам их доктору Френкелю. Я почти уверен, что после этого он сам позовет тебя.
— Думаешь, он успеет их прочитать до приезда Илизарова? По-моему, врачи — самый малочитающий народ.
— Ты не знаешь Френкеля: он все читает и все любит делать быстро. Завтра же привези мне свои книги. Как я понимаю, ему хочется первым в Америке внедрить метод Илизарова. Когда Френкель чего-то хочет, он этого добивается. Знаешь, он даже ездил в Россию, в тот сибирский город...
Уолтер замялся, вспоминая название.
— В Курган, — подсказал я.
— ... Да, в Курган. Френкель приехал оттуда воодушевленный и сразу объявил, что пригласил Илизарова прочитать лекцию и провести семинар, чтобы начать работать по его методу в нашем госпитале. Я передам Френкелю твои книги, и он поймет, что ты как раз тот человек, который ему нужен. Нужный человек в нужное время и в нужной ситуации!
— Хорошо быть нужным, — кивнул я. — Знаешь, я ведь уже начал думать, что никому не нужен.
— Vladimir, don’t worry, be happy!
За полночь я вернулся домой и передал нашу беседу Ирине, своей жене.
— Господи, только бы взяли, — опять вздохнула она.

Все произошло, как и предсказывал Уолтер: через несколько дней мне позвонила секретарь Френкеля и сказала, что директор приглашает меня на прием утром в день лекции Илизарова.
— Пойдем вместе, — сказал Уолтер, когда я сообщил ему о звонке, — я тебя представлю и расскажу, что мы работали вместе, что ты хороший хирург и хороший человек.
Всегда лучше идти на дело с другом.
Мое напряжение достигло предела, когда мы шли по длинному коридору 14-го этажа госпиталя, мимо кабинетов заведующих отделами и столов секретарей. Вот и кабинет директора; дверь полуоткрыта, высокий седоватый Френкель сидит за столом, спиною к нам.
С порога Уолтер сказал:
— Доктор Френкель, это Владимир.
Френкель живо повернулся в кресле, быстро встал и пошел мне навстречу с протянутой рукой:
— Владимир, где вы были до сих пор?!
Много в жизни я слышал прекрасной музыки, но эти слова до сих пор звучат во мне едва ли не самым восхитительным аккордом. Краем глаза я увидел на письменном столе обе мои книги: значит, прочитал (!). Уолтер ткнул меня коленом: «А что я тебе говорил!..»
С тех пор прошло пятнадцать лет, мы с Френкелем стали друзьями, давно уже на «ты», вместе работали в частной практике, теперь оба вышли в отставку, и до сих пор каждый год в октябре я напоминаю ему о нашей встрече, и мы оба радуемся тому, что и как произошло в тот день.
А произошло вот что: Френкель не только пригласил меня на лекцию Илизарова и на фуршет, но предложил мне работу в качестве fellow, доктора, специализирующегося в узкой области. Когда Уолтер попытался охарактеризовать меня, Френкель сказал:
— Я все знаю о Владимире. Я прочитал его книги и позвонил в Бруклин его руководителю доктору Лернеру. Он сказал, что я не пожалею, если возьму Владимира к себе работать...
А потом Френкель рассказывал нам с Уолтером о своей поездке в Курган, о том, как его запаивали водкой и закармливали пельменями. Френкель там был первым американским гостем. Уолтер заливисто хохотал над его рассказом, я вежливо посмеивался. Меня снедала одна мысль: поскорее позвонить Ирине...
Выйдя из кабинета Френкеля и распрощавшись с Уолтером, я поспешил найти на первом этаже госпиталя телефон-автомат. Ирина взяла трубку, я выпалил:
— Взяли! Доктор Френкель предложил работу! Вечером он пригласил меня в ресторан, рано домой не жди.
— А Илизарова ты уже видел?
— Нет, он приедет позднее...

В назначенный час мы с Френкелем встретились в вестибюле госпиталя. Он сразу заговорил со мной как со старым знакомым. Когда мимо нас в аудиторию проходили врачи, он быстро представлял меня им:
— Это Владимир.
Они с удивлением косились на меня, пожимая руку. В госпитале не было ни одного русского, и поскольку сегодняшнюю лекцию читал профессор из России, то неизвестный Владимир мог быть одним из его команды. А я присматривался к ним: насколько же все они были не похожи на докторов-иммигрантов, с которыми я работал в Бруклине! Здесь все были белые, подтянутые, хорошо одетые, самоуверенные, настоящие американцы. Да и вся обстановка тут была совсем другая. Неужели мне выпадет счастье работать в таком госпитале?..
Пока мы ждали Илизарова, я рассказывал Френкелю о том, как ему ставили палки в колеса, и что больные называли «кудесником из Кургана», «мagician from Kurgan». Это рассмешило Френкеля, он повторял по-русски слово «cood’yes’nick». А я все поглядывал на входную дверь...
Но вот, наконец, он вошел. Постарел, конечно, даже как будто усох немного. Понятно: возраст — под семьдесят. На пиджаке значок народного депутата. Шагнув навстречу, я помедлил мгновение, угадывая его реакцию. Старый друг смотрел на меня с улыбкой. Мы крепко обнялись и расцеловались по русскому обычаю, троекратно в щеки. Никогда не любил я эти лобзания, но рад был Илизарову чертовски! Похлопывая меня по спине, он сказал, подзадоривая:
— Ну что, поспешил ты уехать из России, а? Поспешил, брат! А у нас удивительные перемены к лучшему, удивительные. Вот как!..
Он имел в виду Горбачева, политику «перестройки и гласности», от которой тогда ждали многого. Но мне совсем не хотелось прямо в дверях начинать обсуждать политику, я просто сказал:
— Мне, Гавриил, в Америке хорошо.
Если б он знал, как мне стало хорошо именно сегодня! Но он мог еще помочь...
Подошел стоявший в стороне Френкель. Я уловил, что теплота нашей встречи произвела на него впечатление. И мне сразу пришлось включиться — переводить им. Чуть ли не с первой фразы импульсивный Френкель сказал:
— Я хочу, чтобы Владимир помогал мне внедрять ваш метод в Америке.
Илизаров посмотрел на меня, на Френкеля, опять на меня, и все понял.
— Что ж, доброе дело, доброе дело... Владимир хороший специалист, знает мой метод. Мы работали вместе и стали друзьями. Я его высоко ценю и могу с чистой совестью рекомендовать вам в помощники.
Мне понадобилась пауза, чтобы осознать услышанное. Френкель смотрел выжидающе:
— Что он сказал?
Я переводил, а Илизаров утвердительно кивал головой, как будто понимал английский.
— О’кей! — сказал Френкель, подхватил нас обоих под руки и повел в аудиторию.


Триумф профессора Илизарова

В зале, рассчитанном на триста человек, собралось не менее пятисот. Люди сидели на ступенях боковых лестниц и плотно стояли на верхотуре. Как я потом узнал, пришли не только врачи и другие сотрудники, многие доктора привели своих жен и детей.
Лекция русского профессора была невиданным событием после долгих лет холодной войны. Любое незнание, как известно, порождает недоверие: ну что может быть интересного в советской медицине? Это я знал по опыту бесед со многими коллегами. И в тот вечер большинство докторов было настроено скептически, несмотря на то что Френкель заранее успел возбудить сотрудников рассказами о поездке в Курган.
Вместе с Илизаровым приехал его молодой помощник доктор Владимир Шевцов, обязанностью которого было по ходу лекции показывать слайды. Слайдов Илизаров привез более семисот. Он заранее потребовал, чтобы в аудитории установили три проектора, всю ночь накануне лекции сам закладывал слайды в кассеты. Невиданное число слайдов поразило воображение Френкеля, но он все сделал, как просил докладчик. Илизаров не говорил по-английски, поэтому Френкель пригласил переводчика из ООН, старичка с эспаньолкой, представителя эмигрантской интеллигенции 1920-х годов. Тот с порога заявил, что забыл очки, поэтому не ручается за точный синхронный перевод. Френкель вопросительно взглянул на меня, и я обещал помогать в переводе.
Илизаров говорил не много, он показал свое изобретение: металлический аппарат из колец, которые соединялись с костью тонкими спицами, проходящими сквозь нее. Потом он стал быстро показывать на широком экране одно за другим, сразу по три изображения своих больных: до операции, снимки с аппаратом и тут же — результат операции.
— Следующий больной, с дефектом кости более 25 сантиметров, ходил на протезе и с костылями, справа он же, после операции удлинения кости, ходит без палочки... Следующий больной, с врожденным отсутствием бедра, до двадцати лет не ходил; мы вытянули часть недоразвитой кости и создали новое бедро. Справа, как видите, он ходит на двух ногах... Следующий больной...
Слайды и комментарии поражали воображение аудитории. И мое тоже: до чего же много Илизаров успел сделать за годы моего отсутствия! Это была феерия, ничего из того, что он показывал, американские хирурги не знали. Аудитория наэлектризовалась, когда он стал показывать снимки людей ростом чуть более метра, которым он удлинил ноги на 30—40 см и руки на 10—20 см, сделав из карликов нормальных людей невысокого роста. За полтора часа лекции Илизаров показал все семьсот слайдов и покорил сердца всей аудитории. Когда он закончил, публика вскочила с мест и аплодировала, наверное, минут десять.
Френкель с трудом успокоил аудиторию, поблагодарил Илизарова, вручил ему сувенир и диплом и пригласил всех подняться на 13-й этаж: там, в кафетерии госпиталя, был устроен фуршет. Но Илизарова сразу плотно окружили и стали забрасывать вопросами. С особым энтузиазмом его осаждали жены докторов, протягивая для автографа программку конференции. Многие просили посмотреть своих знакомых больных. Он поворачивал голову во все стороны:
— Да, да... но где мой переводчик?..
Старичок с эспаньолкой уже получил чек и смылся. Я протиснулся встать рядом, чтобы переводить. Меня здесь не знали и приняли тоже за гостя из России. Облепленные толпой, как пчелиным роем, мы с трудом смогли войти в лифт. В присутствии Илизарова люди вежливо молчали, и он спросил меня:
— Ну, как тебе лекция?
— Знаешь, я потрясен, как много ты успел за эти годы.
— Работаем, работаем... Вот видишь, а ты поспешил уехать...
Мы поднялись на 13-й этаж. Просторный зал был украшен цветами и воздушными шариками с именем Илизарова, на длинных столах красовались блюда с множеством закусок, бармены в двух концах зала разливали напитки. А посередине возвышалось необычное сооружение: в ледяную глыбу был вморожен аппарат Илизарова, внутри которого красовалась большая бутылка водки с краном, как у самовара.
Френкель сквозь толпу протолкнул нас с Илизаровым и сказал:
— Вы нам показали ваше изобретение. А это мое изобретение, как еще можно использовать ваш аппарат.
Илизаров замысловатым сооружением остался доволен:
— Это доказывает универсальность моего аппарата. — И мы втроем выпили...
В последующие два дня Френкель организовал в одной из гостиниц на Манхэттене семинар по методике и технике илизаровских операций. Семинар проходил на средства известной фирмы хирургических инструментов «Smith and Nephew, Richаrds», которая собиралась купить у Илизарова право производить его аппараты в Америке и не жалела средств на рекламу. В больших залах были расставлены столы с аппаратами Илизарова и с муляжами костей из пластмассы. У каждого стола инструктор показывал технику сборки аппарата и фиксации его к кости. Инструкторами были наскоро подготовленные фирмой инженеры. Илизаров, Френкель и Шевцов ходили от стола к столу и помогали. Я стеснялся вмешиваться.
— Владимир, вы нам нужны, — вдруг позвал меня Френкель.
— Давай, давай, помогай, иди работай! — подбодрил Илизаров.


Предчувствия начинают
реализовываться

Когда десять лет назад я принял решение эмигрировать, я был глубоко оскорблен гонениями на меня коммунистов и еще глубже неудовлетворен всем уровнем жизни в Советской России. Но я ничего не знал об американской медицине и не мог точно предвидеть, что меня ожидало. Конечно, я предполагал, что войти в нее будет нелегко. Но у меня были предчувствия, что я смогу добиться хоть какого-то успеха: я знал себе цену и по натуре всегда был оптимистом. Люди часто живут предчувствиями, которые манят их, но и обманывают, как линия горизонта — чем ближе к ней подходишь, тем дальше она отодвигается. Так и мои ожидания обманывали меня девять лет в Нью-Йорке. При всем оптимизме, я уже начинал отчаиваться. Одно дело ЗНАТЬ себе цену, другое — суметь ДОКАЗАТЬ это другим. Для этого нужны подходящие условия, а их-то у меня как раз и не было. И вот только теперь что-то из моих предчувствий начало реализовываться.
Я уже многое знал об американской жизни и медицине и мог объективно понять, как мне повезло, что я попал в «Hospital for Joint Diseases — Госпиталь для заболеваний суставов».
Американское общество построено на классовых началах: три класса — низший, средний и высший — в зависимости от доходов и налогов, которые они платят с этих доходов. Эта структура незыблема, хотя в ХХ веке в нее ввели некоторые элементы социализации для поддержки бедных слоев — система welfare (велфэр), за счет налогов с богатых классов.
Уровень медицины в Америке высокий и довольно ровный по всей стране, в каждом госпитале и частном офисе основы лечения всегда на высоте. Это неудивительно, потому что расходы на медицину составляют около 15% национального дохода страны (для сравнения, в Советском Союзе они составляли тогда 2,5%). Вся медицина в Америке частная, платная, за счет страховок, оплачивающих лечение, или за наличные деньги. Все американцы могут лечиться в любом докторском офисе и в любом госпитале. Могут... Но это не означает, что они там лечатся.
Госпиталь, из которого я пришел работать к Френкелю, был построен в начале ХХ века. Поблизости его жили преимущественно чернокожие иммигранты с островов Карибского моря. Большинство не имели никакой страховки, считанные единицы работали, остальные жили на велфэр, городскую социальную дотацию. Много было среди них наркоманов и преступников, так что даже ходить по улицам было опасно. Все доктора в госпитале — иммигранты из бедных стран, уровень квалификации пестрый и, как правило, довольно низкий (хотя были и исключения). За пять лет работы мне довелось разглядеть во всех подробностях дно американской медицины.
И теперь я вдруг возносился на ее вершину.
Мой новый госпиталь — Hospital for Joint Diseases, Госпиталь по лечению суставных заболеваний, как его называли в начале века, ставший впоследствии Нью-Йоркским Институтом ортопедической хирургии, — считался одним из самых богатых в стране. Его 20-этажное здание было построено в год моего приезда в Америку, в 1978-м, как будто специально для меня. Все доктора в нем были только американцы, многие считались лучшими специалистами в своей области. Докторов-иммигрантов туда на работу не принимали. Для меня попасть в эту среду было честью, которой не удостаивался еще ни один хирург из России. Наконец, я попадал в языковую среду без китайского, индийского, пуэрториканского, филиппинского и прочих акцентов. Я был счастлив, что наконец-то смогу ходить на работу без опасения быть ограбленным или убитым. Но больше всего я радовался тому, что оказался нужным человеком в нужное время в нужном месте. Несколько вечеров мы с Ириной возбужденно обсуждали нежданную улыбку судьбы.
— Слава богу, что тебя взяли, — счастливо повторяла она.
— Бог-то бог, да и сам не будь плох, — парировал я. — Помнишь, как двадцать лет назад я вернулся из Кургана? Сделай тогда я то, что они хотели, меня бы сразу вознесли. Я не сделал. Меня понизили. Теперь мне возмещается ...
И как бы в доказательство моих предчувствий Френкель пригласил нас с Ириной на торжественный бал-обед в ресторан отеля «Плаза», один из самых фешенебельных в Нью-Йорке. Это был традиционный ежегодный бал госпиталя для всех докторов с женами и для участников симпозиума, всего более восьмисот человек. Илизаров был на нем почетным гостем.
Ничего подобного в Бруклинском госпитале не бывало, да и быть не могло. Мужчины явились на бал в смокингах (в Америке их называют «tuxedo», по месту, откуда пошла традиция надевать их к обеду) и в бабочках: так называемое «black-tie party», «собрание в черных галстуках». У меня был смокинг, приобретенный по случаю раньше, а Ирине пришлось срочно покупать первое в Америке вечернее платье. Она успела купить его перед самым балoм, так что мы чуть не опоздали к началу.
Конечно, я не Наташа Ростова из романа «Война и мир», чтобы волноваться перед первым балом. В прежней жизни в Москве я бывал на приемах в иностранных посольствах и даже в Кремле. Но перед первым балом в моем новом госпитале я был взволнован. Был снят Большой Бальный Зал, в котором устраивались приемы по случаю приезда королей, президентов и других важных особ. Накануне там был прием в честь принца Филиппа, мужа королевы Англии Елизаветы II. Мы с Ириной не знали, что каждый приглашенный в тот вечер заплатил за билет 500 долларов. С нас денег не взяли, а если бы попросили, мы бы вряд ли согласились прийти: тысяча долларов за обед!.. В тот раз, как за своих гостей, за нас заплатил доктор Френкель, чего мы тоже не знали (потом я тоже много раз платил на госпитальных балах за приглашенных гостей, какими мы с Ириной были в тот вечер).
Сначала был коктейль в двух огромных смежных комнатах перед Бальным залом, украшенных цветами. По столам у стен и посредине в изобилии были расставлены холодные и горячие закуски, икра, осетрина и другие деликатесы. Бармены разливали напитки всех видов. Нарядная толпа расхаживала от стола к столу с бокалами и тарелками в руках. Мы с Илизаровым примостились у стены, Ирина и я все время были заняты переводом вопросов-ответов. Импозантный в смокинге, Френкель то и дело подводил к Илизарову кого-то из гостей и рекомендовал:
— Конгрессмен такой-то...
— Профессор такой-то...
— Известный киноактер (помню, там был Тони Рэндал)...
Все они почтительно говорили русскому профессору несколько приветливых слов, после чего Френкель представлял им нас с Ириной:
— Доктор Владимир и его очаровательная жена, из России. Владимир теперь работает со мной, мы будем внедрять методы профессора Илизарова.
Гости почтительно говорили русскому профессору два-три слова и отходили, сменяясь новыми. С людьми такого ранга нам с Ириной в Америке общаться еще не приходилось. После нескольких лет общения с бедняками, наркоманами и бандитами в Бруклине в голове не укладывалось: неужели вот это — наше новое окружение?!.
Илизаров переспрашивал меня:
— Это кто был? А это кто? Так, так, хорошо, хорошо...
Как всякому старому человеку, ему нравились внимание и почет.
Обед в Бальном зале был роскошно сервирован на круглых столах, по десять человек за каждым. Френкель с женой Руфью усадили Илизарова и нас с Ириной за свой стол. К Илизарову продолжали подходить гости с бокалами вина, говорили комплименты. Нам с ним постоянно приходилось вставать, отвечать на их приветствия. Он опять у меня спрашивал:
— Это кто был?.. А это кто такой?..
Я, к своему стыду, почти никого не знал и переспрашивал у Френкеля. Тот был весел, сказал в микрофон общий тост, приветствуя Илизарова. Потом отвечал Илизаров, я переводил. После аплодисментов Френкель добавил:
— Прошу всех также приветствовать нашего нового сотрудника доктора Владимира.
Так, в непривычной торжественной обстановке, я был представлен тем, с кем отныне мне предстояло работать.
Мы с Ириной вернулись домой за полночь. Я сказал:
— Видишь, оправдываются мои лучшие предчувствия!
И мы стали целоваться...


Медицина и реклама

Американское общество стоит на сугубо экономических началах: все должно хорошо продаваться. И медицина тоже: коль скоро за медицину платят, значит, она тоже товар. А для успешной продажи нужна реклама. Легко понять, зачем рекламируются дома, автомобили, курорты и разнообразные виды туалетной бумаги. Но мне, врачу из Советской России, долго было непонятно: зачем и как рекламировать медицину? Лечение необходимо людям, если они больны. Тогда они обращаются в ближайшие клиники или в госпитали, и их там лечат как могут, что понятно и без рекламы. Тем не менее с первых дней жизни в Америке я на каждом шагу сталкивался с тем, что по телевидению, радио, в га

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: