«По-моему, нет ничего более интересного,
чем смотреть, как вслед за течением времени
меняется лицо человека.
Эти три фотографии — как три строчки хокку.
Между ними умещается целая жизнь: счастье и горе,
приобретения и утраты, открытия и разочарования».
(Борис Акунин)
Друзья!
ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ
***
Поздравляем победителей!!!
Только что состоялся розыгрыш гонорара за второй тираж "Фото как хокку" и стали известны имена победителей!!!
Это:
Ирина Трофимова. Ее рассказ на странице 378.
Ирина Суворова(rail-way-man.livejournal.com) - рассказ на странице 209.
Анна Чипиленко (nyasyachipil-ko.livejournal.com)- рассказ на странице 326.
Примите наши теплые поздравления!
Запись трансляции (также доступно на на сайте yatv):
Запись со второй камеры:
***
Мы запускаем третий
тираж книги "Фото как хокку". Книга вновь появится в магазинах
ориентировочно в апреле 2012 года. А значит пришла пора сообщить вам,
что по итогам продаж второго тиража мы вновь готовы провести лотерею для
соавторов. Участвуют все соавторы, кроме трех победивших в предыдущем
розыгрыше.
Лотерея будет проведена в онлайн режиме, 28 февраля, в 13.00 (о
возможном изменении даты мы сообщим, следите, пожалуйста, за сайтом и ЖЖ издательства ). Сумма выигрыша, как и прежде, составит 10% от оптовой цены и будет разделена между тремя победителями.
Разыгрывать лотерею на этот раз будет не Акунин, а директор издательства Ирина Богат и редактор книги Анна Алавердян.
Оставайтесь с нами, как говорится.
***
Друзья!
Сообщаем о допечатке 5000 экземпляров книги «Фото как
хокку» . Вы можете предупредить тех, кто не успел купить из прежнего тиража: книжка уже появилась в магазинах.
Розыгрыш очередного гонорара предполагается провести уже
весной 2012 года. Условия розыгрыша – те же (если у вас есть по этому поводу
замечания или предложения – добро пожаловать в специально созданную с этой
целью тему форума на сайте издательства). Следите за новостями на нашем сайт.
***
Непосредственная запись трансляции (также доступно на на сайте yatv):
Запись со второй камеры:
***
В понедельник 14 ноября в 13:00 состоится розыгрыш гонорара, который будет транслироваться в прямом эфире. Чтобы его увидеть,пройдите по ссылке: http://yatv.ru/Zakharov_publ
(Тем, у кого установлен firewall желательно разрешить исходящие соединения для портов 843 и 8124)
Все те, у кого нет возможности посмотреть трансляцию онлайн, смогут ее увидеть позже в записи на нашем сайте.
***
Канал «Мир» подготовил репортаж о книге «Фото как хокку» с комментариями Бориса Акунина, авторов и директора издательства. Посмотреть можно здесь.
***
Как вы уже знаете, Борис Акунин подписал экземпляры соавторам, так
что теперь можно подъезжать за двумя бесплатными экземплярами к нам в
издательство.
Точный адрес издательства: Столовый пер, д. 4, офис 9. Теперь чуть
подробнее. Подъехать можно как с м. Арбатская (Арбатско-Покровской
линии), так и с м. Тверская. Далее пешком, по бульварам - Никитскому
(вверх) или Тверскому (вниз) соответственно. Здание наше находится
фактически на площади Никитских ворот, между Столовым и Мерзляковским
переулками. Нужно зайти в проход между домами и свернуть в арку с
черными воротами, на них есть почтовый ящик издательства. Офис
находится прямо В АРКЕ, слева, во двор проходить не нужно.
Мы работаем с понедельника по пятницу, с 10.00 до 18.00!
Книжная лавка находится совсем неподалеку от нас, на территории
Литературного института им. А.М. Горького, так что, уважаемые авторы, если у вас есть и
заказанные дополнительные экземпляры, поездки можно совместить.
Книжная лавка расположена поадресу: м. Тверская, Пушкинская (выход к ул. Б. Бронная), Тверской бульвар, д. 25 (вход и въезд только с ул. Большая Бронная)
часы работы: понедельник - пятница с
11.00 до 19.00 без обеда,
суббота с 12.00 до 17.00, воскресенье - выходной тел. (495) 694-01-98
***
К нам заходил Борис Акунин специально для того, чтобы подписать экземпляры для соавторов проекта «Фото как хокку».
Свершилось! Наша с вами книжка «Фото как хокку» на следующей неделе появится в магазинах. В связи с
этим несколько объявлений.
О подписанных экземплярах.
Бориса Акунина в Москве сейчас нет, а потому он сможет
подписать экземпляры авторам не раньше 20-х
чисел октября. Подождем еще чуть-чуть.
О покупке по специальной цене.
Как мы и обещали ранее, для авторов предусмотрена
специальная скидка, весьма
существенная. Авторы могут приобрести книгу «Фото как хокку» в нужном
количестве по цене 190 р. Сделать это
можно в Москве, в Книжной лавке
Литературного института, назвав свое имя (у продавца на руках будет список
авторов).
Книжная лавка расположена поадресу:
Тверской бульвар, д. 25
(вход и въезд только с ул. Большая Бронная)
м. Тверская, Пушкинская (выход к ул. Б. Бронная) часы работы: понедельник - пятница с
11.00 до 19.00 без обеда,
суббота с 12.00 до 17.00, воскресенье - выходной тел. (495) 694-01-98 эл. адрес:
Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script
Об отправке по России и миру.
Настоятельно рекомендуем вам найти возможность приобрести
книгу именно в Книжной лавке (зайти
самим или договориться с друзьями и близкими в Москве). Дело в том, что
отправка книги по почте, во-первых, подвергает риску возможность ее получения
(наша почта это наша почта), во-вторых, съест вашу скидку, что было бы обидно,
по-моему, и в-третьих, приходится все-таки учитывать, что мы небольшое
издательство и у нас просто не хватит сил и людей заниматься отправкой большого
количества посылок, просим отнестись к
этому обстоятельству с пониманием.
Если тем не менее НИКАКОЙ возможности приобрести книгу самостоятельно у
вас нет,
напишите
на адрес hokku@zakharov.ruАнне, редактору проекта, и мы попробуем что-нибудь придумать.
Само собой, вся эта информация относится
строго к АВТОРАМ.
Учитывая мнение большинства, мы пришли к следующему выводу:
Образованный по
итогам продаж авторский гонорар (тираж 9000 экз., сумма гонорара пока неясна), будет разыгран с помощью лотереи (и, надеемся, при участии Бориса Акунина) между авторами
рассказов, вошедших в книгу. Победителей будет объявлено трое.
***
У нас появились новости относительно стандартного авторского гонорара.
Издательство готово предоставить авторам по два бесплатных экземпляра книги (один из них Акунин подпишет каждому: «Соавтору Имярек от Б.Акунина») плюс какое-то количество книжек по минимальной отпускной цене.
И вот что предлагает Борис Акунин: «А что если (подумалось мне) взять да и устроить лотерею между соавторами? Издательство может провести розыгрыш под веб-камеру <…> Пускай выиграет кто-то один, зато более или менее ощутимо. Или, если захотите, можно сделать не один счастливый билет, а три или пять <…>
В общем, думайте, уважаемые соавторы, и решайте. Свое мнение относительно судьбы гонорара должен высказать каждый из вас. Все обсуждения, касающиеся книги «Фото как хокку» отныне происходят на форуме издательства «Захаров».
Со своей стороны хотим на всякий случай пояснить, что речь идет о процентах, отчисляемых автору по результатам продаж. То есть определить сейчас сроки получения гонорара не представляется возможным, они будут зависеть от скорости, с какой будет продаваться книга. А вот авторские экземпляры можно будет получить сразу после выхода книги в свет, и об этом мы вас известим специально.
***
Дорогие друзья, срок, в течение которого вы высылали нам фотографии для проекта «Фото как хокку», истек 19 июля, в полночь. Подавляющее большинство фотографий получено, огромное вам спасибо.
***
Условия участия в проекте:
Вы хотели бы рассказать о близком вам человеке и его судьбе.
У вас есть фотографии разных лет его жизни. (Три фотографии составят хокку, пять — танка.)
Вы согласны написать небольшой рассказ о жизни этого человека в качестве комментария к фотографиям.
«Мой совет: не старайтесь писать литературно, "делать красиво". Просто расскажите о судьбе человека — и, может быть, о вашем отношении к человеку». (Борис Акунин)
И наконец, вы готовы к тому, что этот рассказ увидит свет в издательстве «Захаров», в книге, составленной Борисом Акуниным.
Список авторов
Друзья, представляем вашему вниманию списокавторов, чьи рассказы войдут в книгу «Фото как хокку». Рассказов, как вы уже и сами знаете, пришло множество, выбрать лучшие оказалось просто невозможно: по какой шкале судить о судьбах человеческих?.. А потому мы включили в список всех авторов, чьи рассказы удовлетворяли основным критериям конкурса, то есть описывали жизнь и судьбу именно знакомых, близких людей. Включены рассказы не только жж-пользователей, но и пришедшие к нам по почте (эти тексты вы можете почитать здесь). Но пришлось ограничиться одним рассказом от каждого автора: к этому вынуждал макет, ну и соображения справедливости.
Те немногие рассказы, которые не вошли в список, еще можно переделать, если есть желание. И если вы почему-либо не согласны с нашим выбором одного вашего рассказа из нескольких – пишите нам, подумаем, что можно сделать.
На этом этапе мы вплотную подходим к вопросу о фотографиях. Убедительная просьба: те, кто еще не отправил нам «тяжелые» фотографии, сделайте это в ближайшее время, пожалуйста. Крайний срок — 18 июля (необходимые размеры были указаны ранее, чем ближе к ним – тем лучше).
Разница в возрасте между мной и Полиной — почти 40 лет. Но это так... отступление. Потому что на качество дружбы это не влияет никак. Дружить мы стали волей случая. У меня есть очень близкая подруга Мила, которая сейчас живет в Америке. Так вот, Полина была свекровью подруги Милы. Иногда мы бывали у нее на даче в Тарасовке. Все оставалось на уровне уважительного отношения к матери нашего общего товарища.
Девяностые годы были урожайными на отъезд, и вот и моя подруга Мила, и ее подруга с мужем тоже уехали. Мила — в Америку, сын Полины — в Польшу. Начались эти бесконечные оказии - кто-то кому-то что-то вечно передавал, то мы, то они. И постепенно мы стали не просто подругами, мы стали как родственники.
Полина Израилевна родилась в Лосинке в 1926 году. Росла фактически на улице, как и многие дети тогда. Была заводилой во дворе. Поступила в Московский полиграфический институт (на технологический факультет) в 1944 году. Закончила и сразу пошла работать в типографию "Искра революции № 7", которая выпускала продукцию на всех языках мира. Начинала с диспетчера цеха и, пройдя все этапы, стала начальником производственного отдела, в каковой должности и проработала успешно двадцать лет. Типографии было отдано сорок лет жизни.
В 1949 году вышла замуж (прожила с мужем сорок лет, восемь из которых ухаживала за уже совсем больным), родила сына (сын также закончил Полиграфический институт (механический факультет) и сейчас является успешным бизнесменом в сфере полиграфии).
Сказать, что к Полине можно обратиться всегда и по любому поводу — это не сказать ничего. Она до сих пор решает вопросы любого порядка... Заказать ли препарат аквафор по телефону, состыковать ли такси и встречу/проводы в аэропорту для совершенно посторонних людей, положить в больницу, проконсультировать по любому вопросу: если и не сама, то через десять минут найдет специалиста в этой области. Для нее до сих пор не существует тупиковых ситуаций. Ее невозможно застать, что называется не при параде. Утром ли, днем ли, вечером Полина при маникюре, макияже. Дисциплинирована до сих пор и Женщина с большой буквы — всегда. Мудрая, умная, щедрая. И стол накрыт для всех. Яблочный ли пирог, сырники ли, овощное жаркое, курица... Голодным от нее еще никто не уходил. Телефон звонит каждый час: Москва, Америка, Израиль, Польша, Венгрия.
Старость бывает разной. Глядя на Полину, я не боюсь стареть. Я хочу отпраздновать и ее девяностолетие, и столетний юбилей. И хочу, чтобы еще долгие-долгие годы можно было звонить ей и слышать: "Здравствуй, мое солнышко, ну как прошел твой день?"
Случается же в жизни такое везение, когда твоя Мама — это Вселенная. Она дает воздух, крылья, поддерживает твои мечты, удваивает радость твоих побед, развеивает мифы о поражениях, сеет разумное, доброе, вечное…
Люсенька Пугачёва родилась в Новочеркасске, в семье строителя и швеи. А её детство прошло в Абхазии, в городе Ткварчели. Дом-мазанка, шум горной реки, две козы и постоянное отсутствие родителей… Послевоенное время, папа восстанавливал разрушенные города. Вечером бабушка, с которой оставляли маленькую Люсю, брала ее на руки и выходила на извилистую горную дорогу, показать, что она пуста. Иначе внучка отказывалась ложиться спать, ждала маму с работы…
В школу мама пошла в Молдавии, в Кишиневе, куда семья переехала окончательно. Она всегда была очень послушной, покладистой и обязательной девочкой. Когда я в детстве спрашивала, кем мама мечтала стать, она отвечала, что только учительницей. Тогда мне было удивительно такое постоянство, потому что моя профориентация менялась ежегодно, если не чаще. А потом я поняла, какое это счастье — не сомневаться в своем предназначении. Сегодня мама — заслуженный учитель, более сорока лет преподает в начальных классах. За партами сидят уже внуки ее первых выпускников! Сколько благодарности, любви и внимания она получила за эти годы! Да и отдала, конечно же, не меньше.
В 23 года мама вышла замуж. Сначала родилась я, через 9 лет — брат Александр. В этом году у родителей рубиновая свадьба, 40 лет! Двое внуков и третий на подходе! А как мама хорошо выглядит!
Мама всегда была моей подружкой. Я очень ценю наши отношения. Сколько всего было за эти годы… Наверное, это тот опыт, за которым человек приходит в этот мир. Есть темы, о которых не напишешь. Они оставили в мамином сердце много горечи и слез. Но она стала от этого сильнее и в то же время более ранимой. Она уникальна в своей душевной тонкости, чуткости, милосердии. Она источник не бурлящей, а стабильной радости и мудрости. Она открыта ко всему новому и продолжает учиться. Мне до сих пор удивительно, что, когда она идет по улице, люди не всегда оглядываются ей вслед. Как можно не увидеть и не почувствовать теплоту и гармонию, которые она излучает? Я её очень люблю.
Мой дедушка Борис Моисеевич (Бойка Мойшевич) Шендерович родился в 1889 г. в Шклове, где его отец был раввином. Прабабушку звали Лея, и у них было пять дочерей и три сына, но о дедушкиных братьях и сестрах я подробно расскажу в следующий раз, а пока о нем самом.
Он окончил гимназию, затем фельдшерское училище в Смоленске. За год или два до начала Первой мировой войны они с бабушкой поженились, и в 1916 г. родился их первый сын Соломон (Моня). С началом войны дедушку призвали в армию, он служил фельдшером. Во время войны родился второй сын, который умер младенцем от воспаления легких. Потом очень долго детей не было, и только в 1927 г. родилась моя мама — единственная дочка, поздняя и ужасно любимая всеми, особенно отцом.
После революции дедушка поехал в Москву, где учился у известного профессора Сперанского. К началу 30-х годов он становится известным в Могилеве педиатром.
В 1933 или 1934 г. его арестовали первый раз — "за золото". Несколько дней продержали в тюрьме, добиваясь выдачи ценностей.
Арест во второй раз "за шпионаж" был намного серьезней. Тогда дедушку, уже главврача детской больницы, арестовали по доносу его коллеги, заведующей отделением, стремившейся занять его место. (Надо заметить, что ей это удалось.) Его обвиняли в отравлении детей, находящихся на излечении в его больнице, в том, что он хранил дома под кроватью пушку, а также в том, что работал на американскую разведку и передавал в Америку, через мать, которая жила в Ленинграде, зашитые в тушки кур шпионские донесения своему родному брату Соломону (с которым на тот момент даже переписка прервалась, не говоря уже обо всем остальном).
Дедушку сильно избивали, выбили все зубы, переломали ребра. Он просидел в тюрьме уже год, когда его перевели в тюремную больницу, и там одна из медсестер, несмотря на огромный риск, передала от него письмо бабушке. В письме рассказывалось, как его пытают и в чем требуют сознаться. Бабушка поехала с этим письменным свидетельством творящегося в тюрьме беззакония и произвола в Москву к Вышинскому. И даже попала к нему на прием. Вышинский прочитал письмо и ответил, что такого не может быть. Сказал: "Езжайте спокойно домой, ваш муж будет там вас ждать".
Дома бабушку никто не ждал, и она сразу же пошла в НКВД, уверенная, что по слову генерального прокурора мужа немедленно отпустят. Домой она уже не вернулась - ее, естественно, тоже арестовали. Арестовали также и медсестру, передавшую записку заключенного.
Потом дедушку пытали в соседней камере - клали ему на грудь доску и качались на ней. Бабушка слышала его крики и кричала через стену: "Боря, подпиши!".
О шпионской и антисоветской деятельности родителей энкавэдэшники приходили допрашивать даже мою маму, которой тогда было лет одиннадцать. Родители бабушки срочно отправили ее в Москву, к старшему брату Моне.
В 1939 г. сместили Ягоду и пришедший ему на смену Ежов решил "легализовать" репрессии. Был неожиданно устроен трибунал. Дедушка и бабушка на суде от всего отказались и рассказали, как из них выбивали показания. В общем, случилось чудо, и их освободили и даже дали путевку в санаторий для поправки здоровья.
Бабушку выпустили на день раньше, благодаря чему весь Могилев узнал о скором освобождении дедушки. К этому моменту у ворот тюрьмы собралась половина города (в Могилеве и окрестностях практически не было семьи, в которой бы он не лечил детей), и домой его несли на руках — сам идти он был не в состоянии.
Маме ее бабушка с дедушкой прислали телеграмму: "Родители выздоровели. Возвращайся". Дедушка вновь стал работать врачом в госпитале, в детскую больницу он больше не вернулся.
Когда началась война, Шендерович был назначен главврачом медпункта при штабе ПВО. Он отправил бабушку с ее отцом Иехиелем и мою маму в эвакуацию с госпиталем — буквально последним эшелоном, который в пути разбомбили, а им чудом удалось уцелеть. А сам дедушка эвакуироваться не смог.
До недавнего времени ничего не было известно о его дальнейшей судьбе. И вот в августе этого года маме позвонила женщина, которая представилась Идой Шендерович (они потом долго пытались понять, не родственницы ли, но, кажется, все-таки нет), сотрудницей могилевского архива. Она пишет книгу о евреях Могилева, погибших во время войны, и приезжала в Израиль в командировку — искать материалы в Яд ва-Шеме. Там она обнаружила заполненную мамой по приезде в Израиль анкету на своего отца и нашла в телефонном справочнике мамин нынешний телефон. Мы договорились встретиться, и на следующий день вместе с мамой отправились к ней в гостиницу. Мама рассказала ей то, что знала, а она — то немногое, что ей удалось узнать о судьбе дедушки в период оккупации. Вот отрывок из ее статьи:
"Сохранившиеся в архиве отдельные документы позволили проследить судьбу нескольких врачей-евреев: заведующей тубдиспансера (Пионерская, 11-13) Боярской Доры Борисовны, 1890 г.р., заведующего детским отделением больницы и врача детского дома (Каляева, 12) Шендеровича Бориса Моисеевича, 1889 г.р. и заведующей венерическим отделением Усвятцевой Анны Михайловны, 1898 г.р.
Эти высококвалифицированные врачи по специальному распоряжению германского командования получили разрешение работать в лечебных учреждениях и проживать вне гетто. Зарплаты они не получали, но могли питаться в больничной столовой. Причем, Боярской выдавали 2 хлебных пайка и обеда, очевидно, для ее дочери или сестры Боярской Полины Борисовны, 1917 г.р. <...> В архивных документах удалось разыскать 331 имя арестованных и, скорее всего, уничтоженных немцами и полицейскими евреев Могилева, содержавшихся в арестном доме СД с начала оккупации и до конца 1942 г., и 12 имен людей, пытавшихся их спасти".
Из этих документов явствует, что до декабря 1941 г. дедушка не только был жив, но и как особо ценный специалист работал в немецком госпитале. Ну а потом они привезли своих врачей, и евреи стали уже не нужны...
Есть еще одно свидетельство члена могилевского подполья, который видел дедушку в тюрьме.
Ну а что было дальше расстреляли ли его там же в Могилеве (что вероятнее всего) или увезли в концлагерь в Германию, не знает уже никто...
Вот рассказ о том, как мама и бабушка пережили войну.
Мама, бабушка и мамин дедушка уехали из осажденного Могилева с последним эшелоном, перевозившим раненых. Поезд шел через Орел по направлению к Сталинграду. Под Орлом санитарный эшелон разбомбили, мама и бабушка помогали выносить раненых, очень многие погибли, а им чудом удалось уцелеть.
В середине июля 1941 г. их и еще одну эвакуированную еврейскую семью привезли на хутор Отруба Михайловского района Сталинградской области. Все население хутора высыпало смотреть на вновь прибывших. Как потом маме рассказывала хозяйская дочка, они представляли себе "явреев" кем-то вроде обезьян — волосатыми и с хвостами. На этом хуторе мама, бабушка и прадедушка жили до конца сентября 1941 г., а когда туда стали подходить немцы, успели купить билеты на последний пароход. Это был грузовой колесный пароход, который плыл до Набережных Челнов две недели. Они спали на палубе, еду добывали, продавая немногие захваченные из дому вещи.
В Набережных Челнах в тот момент находился эвакуированный из Москвы Центральный детский дом, главврачом которого была жена бабушкиного брата тетя Ида. В этом городе они прожили до конца октября 1943 г., и там 5 марта 1942 г. умер мой прадедушка Ехиель Миркин.
4 ноября 1943 г. вместе с детским домом мама и бабушка приехали в Москву. Буквально перед самым прибытием теплохода, тетя Ида предупредила их, что в Москву они едут нелегально, пропуск для них она оформить не смогла, так что сходить с теплохода им придется самим и так, чтобы их при этом не поймали. Мама просто незаметно перепрыгнула через борт, а бабушка была такой невысокой и щуплой, что в толпе протиснулась между стоящими по обе стороны трапа проверяющими — и ее не поймали.
На пристани их всех встретил дядя Миша и отвез к себе домой — на Софийскую набережную. А поскольку дело происходило перед самым 7 ноября, то не успели они зайти в квартиру, как пришли из милиции проверять документы и главное — московскую прописку. Бабушка спряталась в шкафу, а маму дядя Миша представил как свою несовершеннолетнюю племянницу-сироту, потерявшую все документы.
Затем он удочерил маму, при этом ей убавили один год (чтобы не требовалось пока получать паспорт — ее бы тогда немедленно выселили), а через год она получила паспорт уже с московской пропиской. Бабушку тятя Ида устроила работать нянечкой в свой детский дом, спустя некоторое время бабушка получила комнату в общежитии детского дома и, соответственно, прописку.
Выкладываю фото мамы. Весь ее смех от 17 до 73 лет.
18 лет 1956 год На картошке во время учебы в геологоразведочном техникуме.
1962 год. Практика в Армении г.Дилижан. Справа мой кузен Алексей
1972 год. Фото в общий альбом после окончания Ленинградского института культуры
1989 год. Мама с младшей сестрой и моей тетей Ниной.
2011 год. Праздник на даче в честь 80-летия маминой старшей сестры Ксении. С любимым зятем, большим специалистом по приготовлению плова :))
Танка…
Решила сделать рассказ не в обычном стиле. Крайне редко мы выкладываем наши фото с улыбками, смехом. Наша семья превзошла, наверное, в этом деле все другие. Мы все улыбаемся открыто, смеемся во весь рот. Такая уж у нас порода. Общаться "нормально" мы не умеем :)) Все время подкалываем друг друга, подтруниваем. Это нам досталось от деда нашего Петра. А он был мастер своего дела. Такой своеобразный "Квартета И" в одном лице :) И друзей/мужей мы потом подсознательно выбирали, чтобы было чувство юмора 100%.
Моя мама проработала до 65 лет. Заслуженный работник кинематографии. Работала директором одновременно трех кинотеатров двадцать лет. Держала оборону, как последние защитники Брестской крепости, до последнего патрона. Но силы оказались неравны: в середине/конце 90-х наше кино было в полном упадке. Мама была для своих кинотеатров и директором, и кассиром и дворником. Как-то утром, очень рано, мама вышла на улицу с метлой, чтобы навести порядок возле одного из своих детищ. Тут-то ее и заметили соседи. Удивлению не было предела. "Тамара Петровна, как же так, вы же ж директор???" "Таки что? — сказала мама. — И директор тоже” :)
Мама проводила в своих кинотеатрах очень много киновечеров. Все сценарии писала сама, материал подбирала и вела их тоже сама. Как-то она готовила премьерный показ фильма "Блокада". А незадолго до этого прошла всероссийская премьера фильма Ларисы Шепитько "Восхождение", в котором одну из главных ролей играл Борис Плотников. И господин Плотников приехал на премьерный показ этого фильма. У мамы на тот момент подготовка к "Блокаде" шла полным ходом. Но, по ее сценарию, нужен был закадровый голос Левитана: "Говорит Москва..." А найти такую запись в короткие сроки не получалось. И вот мама просит Плотникова: "Борис Григорьевич, а может, вы поможете мне?" И Борис Плотников голосом Левитана записал на магнитофон: "Говорит Москва, говорит Москва", что и прозвучало в день премьеры.
И мне, и моей дочери досталось немного благ и славы от кино:)) Для маленькой внучки мама запускала фильмы нашего детства, золотой фонд российского кино. И Маша одна в зале смотрела эти шедевры. А народ в кино уже и не ходил. Зачем? Если дома есть видео с мультфильмами Диснея.
Досталось нам немного внимания и от наших киномэтров. Их тогда и звездами-то не называли, хотя по уровню гениальности, реальному, а не мнимому, они превосходят всех нынешних: Николай Рыбников, Надежда Румянцева, Николай Крючков, Олег Белов, Владлен Давыдов, Вячеслав Дворжецкий... Я до сих пор вспоминаю слова Владлена Давыдова, которые он сказал у мамы в кабинете после творческой встречи в кинотеатре: "Тамара Петровна, у вас выросла красавица дочь". И я, краснея, не могла поднять глаз на этого легендарного человека. Не знаю, что там было правдой, но это же ж был Владлен Давыдов, истина в первой инстанции :)) И долго еще эти слова помогали мне в жизни, особенно когда кто-нибудь пытался настучать по голове.
Или Виктор Косых, тогда еще шестнадцатилетний подросток, но уже Неуловимый Данька, и я, совсем еще маленькая девочка, но уже жутко влюбленная в него. Он подошел ко мне, пожал мне руку и стал что-то говорить. Так я потом руку не мыла неделю и показывала во дворе в лицах, как было дело. И жутко гордилась этим.
Сергей Александрович Месяц
Моя мама - Инна Даниловна Месяц
…В субботу случилось несчастье с моей мамой. Она ездила на рынок, пересаживалась на автовокзале, автобус подъехал к остановке немножко ближе, чем она рассчитывала, и переехал ей ногу (ступню). Мне позвонили оттуда, я помчался к автовокзалу, но ее уже увезли на скорой помощи в больницу. Перелома, слава Богу, нет, но опасная рана, положили в больницу (пришлось ее уговаривать, никак не хотела!).
Сейчас чувствует себя неплохо, по-прежнему веселая и жизнерадостная. Она у меня неугомонная. В последние годы перенесла несколько операций: в 2002 г. онкология, в 2007-м — операция на глазах (почти ослепла к тому времени) и в прошлом году — самое страшное, инфаркт, операция на сердце, поставили искусственный сосуд. После каждой операции врачи говорили, что теперь она даже не сможет выходить из дома, садиться в автобус. Ничего подобного! Она просто не хочет считаться с болезнями, ведет тот же деятельный образ жизни. И сейчас чувствует себя, кажется, даже лучше, чем до инфаркта — гораздо реже жалуется на самочувствие.
Всю жизнь она имела маленькую зарплату (библиотекарь, затем продавец в книжном магазине), считала каждую копейку. Сейчас пенсия — 20 тысяч (она блокадница), но осталось стремление искать дешевые продукты, вот и ездит на рынок КрасТЭЦ . Знает, что я этого не одобряю, вот и уехала тогда тайком, рано утром, пока я еще спал…
Ей уже 81 год… Непростая жизнь была у нее. Дочь физика, стоявшего у истоков нейтронной физики (есть совместные труды с Курчатовым). Он был арестован в конце 1936 г. как "соучастник убийства Кирова". Только через пятьдесят лет мы узнали, что его расстреляли в 1937-м, до тех пор официально считалось, что "умер в 1941 г." и причина неизвестна. Перенесла самую страшную зиму Ленинградской блокады, затем — ссылка семьи "врага народа" в Сибирь. Из-за этого клейма не удалось вовремя поступить в институт. Всю жизнь работала с книгами. Писатель Кирилл Богданович как-то назвал ее в газете "Красноярский рабочий" лучшим книжным продавцом Красноярска. Единственный книготорговый работник города, имевший соответствующее высшее образование: в 1973 г., в сорок три года, она заочно закончила книготорговое отделение Ленинградского института культуры. Но в 1978 г. вынуждена была уволиться по негласному распоряжению КГБ: читала Солженицына и Сахарова. Потом работала на случайных работах, вплоть до вахтера.
Крошечная пенсия до того момента, когда блокадников приравняли к участникам войны. Неудачное замужество: мне было десять лет, когда мы с мамой уехали от моего отца, хотя я сохранял связь с ним до конца его жизни, мама не препятствовала, даже напоминала, чтобы я его посетил. Замуж потом не вышла — как она недавно сказала, только ради меня: боялась, что я не найду общего языка с отчимом. Это была и ее собственная проблема детства. Чтобы спасти детей, бабушка после ареста мужа вышла замуж за нелюбимого человека, который давно добивался ее руки. Благодаря своим связям он спас ее от неминуемого ареста (был хорошо знаком, в том числе, и с будущим генеральным прокурором Руденко, кажется, даже учился с ним вместе).
Дома всегда было много книг. Благодаря маме я уже в 11 лет умел пользоваться библиотечным каталогом, имел представление о библиографическом описании, умел пользоваться научно-справочным аппаратом книги, и все это выработало во мне стремление к научному поиску. Литературу она знает изумительно! Я специально выискивал в "Литературной энциклопедии" какого-нибудь "малоизвестного" писателя — оказывалось, что мама хорошо знает его произведения, имеет свое мнение о них. И сейчас она всегда с книгой в руках. В последние годы увлеклась "русским зарубежьем" — ведь надо восстановить пробел, неизбежный в советские годы!
***
Три фото моей мамы найти было нетрудно, именно благодаря маме: она создала "фотолетопись" нашей жизни - 15 толстых альбомов с фотографиями. Постарался выбрать снимки, которые отражают образ ее жизни. На первом фото она молодая, со мной на руках — и не отрывает глаз от книжки! На втором фото она на работе в книжном магазине. На третьем — дома, на фоне личной библиотеки, которую собирает уже лет пятьдесят пять. Судя по обстановке, после какого-то праздника: синим чулком она никогда не была и не чужда радостей жизни.
Я уже говорил, что благодаря ей еще в детстве получил представление об основах книговедения. Но самое интересное при этом, что она почти никогда ничему меня не учила! Она просто вовремя подбрасывала мне хорошие книжки, из которых я уже сам все узнавал. Сознательно или бессознательно она воспитывала во мне стремление к самостоятельному овладению знаниями. Конечно, если у меня появлялся конкретный вопрос, мама всегда охотно и обстоятельно на него отвечала, но при этом все равно указывала мне книжку, из которой я могу узнать всё подробнее. Когда однажды утром она провожала меня в детский сад, то указала мне на яркую звезду и сказала, что это Венера — такая же огромная планета, как и наша Земля! Я был потрясен и, придя в детский сад, стал рассказывать об этом своим товарищам. Потом, когда я стал расспрашивать маму подробнее, она мне просто дала "Занимательную астрономию" Перельмана (читать она предусмотрительно меня научила, когда мне не было 6 лет). И судьба моя была решена! Потом последовала "Занимательная арифметика" того же автора, победы на математических олимпиадах, математический факультет университета...
В душе моя мама — коллекционер. Естественно, коллекционирует не марки или календарики, а духовные сокровища. Это не случайно: мы — отдаленные потомки московских купцов-коллекционеров Щукиных, собиравших сокровища Исторического музея и Музея изобразительных искусств (моя прапрабабушка по женской линии — их двоюродная сестра). Кроме большой библиотеки, дома есть и фонотека - 1500 пластинок, в том числе больше ста опер (правда, их собрал уже я). Мама не приучала меня к классической музыке специально, но все время заводила пластинки. В определенный момент (в 13 лет) я заинтересовался и по собственной инициативе послушал оперу "Аида" полностью. И с тех пор стал фанатом оперы. После этого уже мама рекомендовала мне послушать то или иное произведение (именно рекомендовала, а не приказывала, как делают некоторые родители). Короче, никогда с ее стороны не было какого-либо давления на меня, мама просто создала обстановку, благоприятствующую духовному и интеллектуальному развитию.
Мама с детства записывала в тетрадках всякие интересные сведения по разным наукам (что-то типа современных "Справочников необходимых знаний") - и я тоже пристрастился к сбору и систематизации информации. Она фиксировала те или иные события своей жизни — я тоже, например, веду список всех прослушанных опер (их уже более 2000). Она хранит все письма, полученные ею в течение жизни, все поздравительные открытки — и я с детства получил представление о том, как важно сохранять семейные документы и вообще документы о прошлом, вести летопись жизни.
Геннадий Федорович Быконя года три назад рассказал мне, что он обязан моей маме своим духовным развитием. Лет 40-45 назад он, скромный паренек из деревни, только что закончивший пединститут, приходил в магазин "Буревестник", и мама обращала его внимание на те или иные книги (не только исторические, но и "для общего развития"), беседовала с ним на всякие темы. В основном благодаря ей он сформировал свою библиотеку. Когда я передал маме слова Быкони, она очень удивилась: она и не подозревала, что сыграла какую-то роль в его жизни!
***
До 7 лет мама носила фамилию Будницкая (по отцу), до 24 — Родионова (по отчиму), с 24 лет — Месяц (по мужу).
О ней можно рассказывать бесконечно! Жизнерадостна и оптимистична, никогда не унывает, даже в тяжелые моменты жизни становится просто более сосредоточенной, всегда владеет собой. В субботу, когда работники милиции сообщили мне с автовокзала о несчастье, я спросил, как она себя чувствует, у нее стали спрашивать — слышу ее голос, такой же, как всегда: "Чувствую себя нормально, только ноге больно". Ну как будто она просто упала, а не попала под автобус! Один раз только видел ее плачущей: в 1988 г. она вернулась с почты, пришел ответ на наш запрос в КГБ о судьбе ее отца. Наконец-то сообщили полную правду: расстрелян 4 ноября 1937 г.
Любимый литературный жанр (не считая художественной литературы) - мемуары. Собрала "Пушкиниану" - не менее ста книг (мемуары, исследования, справочники и, само собой, академический 10-томник). Очень любит и хорошо знает кино. Много путешествовала, когда была возможность, объездила пушкинские места, Золотое кольцо и т.п. В любом городе идет прежде в театр, музей, галерею и т.п. И не просто, чтобы поставить галочку, что была в таком-то театре, а только на свои любимые оперы и постановки: в Большой и Мариинский театр - обязательно на классическую оперу, в Малый театр - на Островского и т.п. Но и о "житейской прозе" не забывала: за 56 лет жизни я ни разу не оставался без завтрака, обеда или ужина, чем бы она ни была занята и как бы она себя не чувствовала.
Красноярск, 14-15 июня 2011 года.
Виктор Сутормин
Станция Арчеда
1931
1947
1953
1959
1977
О, эти станции в тьмутараканских провинциях – станции, каких тысячи!..
О, эти ночные станции...
Засиженное мухами расписание, до дерева протертая локтями краска на подоконнике кассы, спящее в зашарканном зале ожидания цыганское семейство, запах креозота и формалина.
О, эти свистки тепловозов, красные и синие входные огни, бурая щебенка между шпалами – в холод заиндевевшими, а в жару потеющими пахучими смолами, – и репродукторы на столбах вдоль путей разносят по уснувшему городку переговоры дежурной смены: «Мур-мур-мур-мур – на пятый путь!..»
Наверное, у каждого в жизни есть такая станция, куда приезжаешь, словно в детство, где тебе знакома на перроне каждая скамейка, а на переходном мостике – каждая ступенька, обитая отполированным до блеска стальным уголком.
...Там, где Волга и Дон сходятся на расстояние столь малое, что ещё Пётр Великий в своё время намеревался в сих местах прорыть канал, – вот там, немножко севернее, есть железнодорожная станция со странным названием Арчеда.
Когда-то давно на эту станцию приезжал мой отец в черных клешах, не вполне дозволенных уставом, но неизменно любимых всеми моряками от зеленого курсанта до – как говорили когда-то – «блестящего флотского офицера». Этот путь, от и до, мой отец прошел, – он и еще двое его друзей, тех, что в голодные военные годы вместе с ним на элеваторе стреляли голубей из рогаток, а потом на станции тырили с платформ покореженные трофейные карабины, а чуть раньше не отреклись от своего друга, когда по тем же рельсам куда-то на северо-восток был увезен без права переписки его отец, бывший начальник паровозного депо той же станции.
А лет через пятнадцать после того, в отутюженной черной «форме раз», чуть покачиваясь, сходили на перрон, как на пирс, трое друзей в лихо заломленных фуражках с сияющими крабами, еще не позеленевшими от морской соли, и ослепляли этим блеском всех девушек на восемь кабельтовых в окружности. Но в первые минуты пребывания на родных берегах было не до девушек, потому что вдоль перрона, как линейные на параде, стояли родственники военморов – все, кто был способен передвигаться без посторонней помощи, – и заглядывали в окна вагонов, катившихся мимо, в надежде первым увидать своих отпускников. У морячков считалось хорошим тоном дать телеграмму, не указывая номер вагона, и тогда первому, кто их обнаруживал, наливалась первая стопка. А в считанные минуты между обнаружением и стопкой на лейтенантов обрушивался шквал ахов, объятий и поцелуев взасос, и они этот шквал с честью выдерживали.
Восстановив на другой день силы, подорванные бурной встречей, лейтенанты отправлялись на танцы в ДК железнодорожников, своим присутствием доводя местных дам до полного экстаза, а их кавалеров – до крайней степени умоисступления. Негодование выливалось в традиционные формы – моряков пытались бить; но им, закаленным в стычках с сухопутными патрулями, пробиться сквозь нестройные ряды великовозрастного гражданского населения никакого труда не составляло. Не исключено, что именно во время одного из этих рейдов мой отец и познакомился со своей будущей женой, благодаря чему я теперь и имею возможность писать эти строки.
А потом отпуск кончался, и лейтенанты возвращались на корабли, и обратному пути предшествовала церемония проводов.
С самого утра были накрыты столы – а бабка моя, кстати говоря, была портнихой, по тем временам лучшей в городке, и кто хотел одеваться как Дина Дурбин, те шили только у неё, и потому даже в послевоенные нежирные годы ей было что выставить на стол, – и завтрак постепенно превращался в обед, а потом всё недопитое прихватывалось с собою на вокзал и там прямо в скверике – о, наивные времена! – понемногу допивалось, не лейтенантами, конечно, а их отцами и дядьями, которых уцелело не так уж мало: железнодорожников, как известно, на фронт не брали, и свои ордена они получали, не отходя от паровозов, и получали, надо сказать, не зазря.
Вот... А ещё лет через десять, когда я настолько освоился на этом свете, что стало возможным меня своим ходом отправлять по железной дороге, на арчединском перроне многочисленные родственники встречали уже не моряков, а меня. И не крепким лейтенантам, а девятилетнему мальчишке приходилось выдерживать шквальные восторги, и, судя по тому, что я ещё жив, я их всё-таки выдерживал.
Сдавшая меня с рук на руки проводница глядела, обомлев, как несчастного ребенка мнут и тискают в объятиях и покрывают не вполне трезвыми поцелуями, а один из дедов, хриплый, как паровоз, всё норовит поцеловать мальчишку непременно в нос, а пацан старательно уворачивается.
Много, много легенд ходило про арчединские встречи...
Рассказывали, например, как в сорок пятом году из купейного вагона вышел военный в плащ-палатке, что показалось встречающим довольно странным по причине жары, но предел изумления наступил, когда плащ-палатка ненароком распахнулась, и под нею обнаружился черный мундир со всеми орденами и знаками различия, полагавшимися штурмбаннфюреру, – кем, очевидно, и являлся прибывший, вследствие чего едва не был побит добровольцами из местного населения. И бог весть чем бы кончилась вся эта история для человека в плащ-палатке, если б не выяснилось своевременно, что он бывший разведчик, а приехал в таком виде лишь потому, что надумал удивить своих родичей, не имевших о нем известий всю войну.
Легенда, конечно... А может, и нет.
Я вполне представляю себе, какой фурор могло произвести его появление на жадном до зрелищ арчединском перроне. Ведь было однажды – и это уже истинная правда, – что весь городок сбежался на станцию, дабы лицезреть проезжавшего в поезде архиерея. Улицы и дворы временно опустели, и местный дурачок, почему-то не взятый взрослыми на станцию, на вопрос прохожего: «Вовка, а мамка-то где?» – ответил: «Пошла ахерела встречать...»
...Было и еще одно зрелище на арчединском перроне – когда отправлялась в свое последнее путешествие моя бабка. Разменяв девятый десяток, бывшая портниха не утратила ясности ума и не смягчила своего крутого нрава, вот только руки, натруженные за долгую жизнь, переставали её слушаться и постепенно теряли чувствительность, так что она не могла самостоятельно даже закурить – привычка, появившаяся у нее после того, как муж сгинул в дальневосточных лагерях.
И теперь, подслеповатая, беспомощная, раздувшаяся от водянки, она сидела на скамейке в ожидании поезда и тяжело дышала раскаленным июльским воздухом, а рядом был ее сын, тот самый лейтенант флота, теперь блестящий разве только от седины.
Провожавших было мало (родня частью разъехалась, а частью перебралась в мир иной), и никто из находившихся на перроне не знал, что этой ночью старуха умрет – прямо в купе, от сердечного приступа...
И ни отца, ни меня больше никто уже не ждет и не будет встречать на станции Арчеда, даже если судьба и забросит нас в эти края. И теперь я порой уже сомневаюсь – а есть ли она вообще, эта станция, которая мне так часто снится, не существует ли она, быть может, только лишь в моих снах?..
Мария Эммануиловна Шаскольская
ВЕРА ГЕРМАНОВНА КОНРАДИ
(1878 – 1941)
Эту девочку назвали Вера. Родилась она где-то около 1878 года. Когда она выросла, ее звали Вера Германовна Конради.
Вера была вторым ребенком в семье. Ее отец и мать состояли в близком родстве между собой. Возможно, именно поэтому их первенец, старший брат Веры Николай (он на второй фотографии рядом с сестрой) родился глухим. Что касается самой Веры, то ее это не коснулось. Лишь один раз я слышала упоминание, что в детстве и юности у нее бывали припадки типа эпилептических. Во взрослой жизни их не было.
На всех снимках матери Веры, Алины (а этих снимков осталось очень много) губы ее плотно сжаты. Этот снимок – единственный, где есть какое-то слабое подобие улыбки. И сама Вера словно продолжает хранить какую-то тайну: она тоже нигде губ не разжимает. И если улыбается, то лишь чуть-чуть.
Герман Конради был достаточно богат, чтобы нанять учителей для глухого сына. Домашним учителем и воспитателем Коли стал Модест Ильич Чайковский, действительно вложивший душу и умение в эту работу. Колю научили говорить, понимать по губам, ему дали прекрасное домашнее образование (дальше он окончил университет, женился, имел трех детей). Надо предполагать, что и Вера имела домашних учителей, гувернанток и воспитательниц, а впоследствии получила все положенное образование. Известно, что она владела французским, немецким, итальянским и латынью.
Брак родителей был несчастливым. Что происходило в их доме, в семье – все осталось тайной. Были ли дружны брат с сестрой? Как протекала их жизнь? Как относился к ним отец, что он был за человек? Да и вообще, что стояло за таким близкородственным браком с большой разницей в возрасте в этой благопристойной и уважаемой семье обрусевших немцев-колонистов? Мы не знаем.
Вся благопристойность взорвалась, когда Алина Конради ушла от мужа к человеку, которого полюбила. Тут началась такая «Анна Каренина», которую как раз Толстому впору описывать. Общественное мнение заклеймило мать печатью «распутная женщина». О том, чтобы дети ушли с матерью, нечего было и думать. Ей запретили их видеть, и не знаю, имели ли они возможность встречаться украдкой. Николай продолжал оставаться под крылом Модеста Чайковского, а про жизнь Веры мы можем только догадываться.
Через несколько лет Герман Конради умер, оставив большое состояние своим двум детям. В новой семье Алины, принадлежавшей тому же кругу, но значительно менее состоятельной, к этому времени родилась дочь. Мать соединила всех трех детей, и для Веры Конради начался новый виток, о котором мы опять знаем лишь пунктирно. Общественное мнение успокоилось не скоро, следы этого мы находим в переписке П.И.Чайковского. Брат Модест, полностью стоявший на стороне обвинителей, продолжая жить в Гранкине (поместье Конради), пытается «спасти Колю от этой ужасной женщины, которая равнодушна к своим детям и не интересуется ничем, кроме их денег». Про Веру он никогда не упоминает. Когда эта переписка была впервые опубликована, в 10-е годы уже ХХ столетия, взрослая Вера Германовна пишет жесткое письмо в редакцию, вступаясь за мать. Но в самые годы травли она еще мала. Она вновь с матерью, у нее теперь есть младшая сестренка Наденька. Вера растет, и вырастает если и не красавицей (мнения расходятся), то интереснейшей, прекрасно образованной светской женщиной. На этой фотографии – Вера и Надежда. Вере не больше 20 лет.
Ее окружение – музыканты, художники, архитекторы, публика из музеев и университетов. Занимается новый век, в Петербурге кипит-бурлит-переливается через край яркая артистическая жизнь. Но мы не встречаем имени Веры Конради в каких-то заметных событиях. Она все время близко, но как-то незаметно, в тени.
В 1906 году Вера уезжает в Европу, поправить здоровье. Возвращается она оттуда нескоро и привозит с собой маленького мальчика, который еще долго будет именоваться ее «воспитанником», хотя ни для кого не секрет, что это ее внебрачный сын, родившийся вдали от любопытных глаз. Второго скандала семья благопристойно и благополучно избегает. Прислуга в доме, которую в этих делах обмануть почти невозможно, безоговорочно указывает, кто отец ребенка. Если поверить им, дочь почти в точности повторяет историю матери: это очень близкий к семье человек, значительно старше нее. Сама она в старости открывает сыну совершенно другое имя. Вероятно, надо поверить ей, но почему-то верится не на сто процентов.
И вот теперь мы видим, что никакие балы Веру Германовну не привлекают. Она пишет «Книгу о святом Франциске», полную глубокого преклонения перед святым. Она примыкает к последователям Рудольфа Штейнера и всю последующую жизнь остается в этом духовном течении, столь близком ее европейскому складу. Про ее бытность сестрой милосердия я ничего не знаю, но фотография осталась. Замуж она никогда не выходила.
В 1917 году видит свет ее книга «Среди картин Эрмитажа» — путеводитель для неспециалистов. Продолжая работать в музее, она будет с ужасом видеть закулисную распродажу экспонатов, но это уже при большевиках.
К концу 1918 года вся семья уже полностью ощущает на себе тот ужас, голод и разруху, что царят вокруг. Младшая сестра Надежда стала к этому времени ученейшей женщиной и ревностной эсеркой (не в последнюю очередь из зависти и ревности к богатой сестре, о чем она с трогательной откровенностью пишет в книге о своем детстве). В октябре 1918-го Надежда теряет мужа, он умирает от испанки. Семидесятилетняя мать, глухой брат, оставшийся один, сестра с тремя малыми детьми — и полный ужас кругом. Вера собирает всех и везет в дом своего детства – на Полтавщину, в Гранкино. Поместье, конечно, уже не их. Но народ помнит их добром и зла на прежних господ не держит. Видимо, так себя поставили.
Дальше судьбы Веры и Надежды расходятся. Когда двое старших племянников через несколько лет блужданий и разлук вернутся в Петроград, они вернутся в дом Веры Германовны, и она станет «второй мамой». («Первая мама» Надежда пройдет тюрьму, ссылку, еще одну ссылку и погибнет в 1938 году). «Дома» как такового нет: их квартира отнята, они живут в чужой. Знакомые уехали «переждать в Европе всю заварушку».До середины тридцатых годов Вера Германовна, с ее тончайшим вкусом искусствоведа, не будет разрешать снять со стен их безвкусные поддельные картины– это же хозяйское, ведь кончится же это все когда-нибудь! Но вот как-то не кончается. В какой-то момент полностью ослепнет глухой брат, потеряв всякую связь с миром, и его мать («эта ужасная женщина, равнодушная к своим детям» - помните?) будет часами писать ему на руке буквы, поддерживая разговор, и даже читать таким образом газеты. Возвращается младшая племянница со своей нелегкой судьбой. Сын женится, в доме появится невестка и внук. А Вера продолжает работать (тогда говорили «служить») в Эрмитаже и заниматься голландской живописью. В 1933-м выйдет ее книга «Франс Гальс», в 1935-м – «Ян Рейсдаль». И опять незаметно, она всем нужна.
В 1934 году, когда после убийства Кирова по Ленинграду свистит террор, уничтожая всю интеллигенцию без разбора подчистую, Вера Германовна (жившая в это время одна) просто выходит из квартиры, запирает дверь ключом, идет на вокзал, берет билет и уезжает в Ташкент. Там в ссылке живет сестра. Там же, тоже в ссылке, оказываются друзья по антропософскому обществу. В своей внутренней свободе она делает то, на что не решились тысячи других. Она просто едет к сестре, а когда она возвращается, волна террора уже спала, и ее никто не трогает.
Она проживет в Ленинграде еще семь лет, будет так же служить в Эрмитаже, ездить туда на трамвае (сохранилась карточка весны 1941 года – «предъявитель сего имеет право входа в трамвай с передней площадки»). И умрет от голода в блокаду. Могилы ее нет, она лежит на Пискаревском.
Ко мне перешел по наследству Новый Завет, принадлежавший Вере Германовне. В книгу заложены переписанные от руки антропософские медитации по-немецки и по-русски и перевод длинного стиха Ангела Силезского, веселого мистика семнадцатого века:
Бог есть во мне огонь, а я сиянье в нем;
Не слиты ль оба мы всецело с ним в одно?
Богат и я, как Бог; нет в мире ничего,
В чем (человек, поверь) я б не был с ним одно.
…Для птицы воздух — дом, а камню дом — земля,
В воде жилище рыб, покой для духа – Бог…
Асият Сутеева
Бабушка
Я хочу написать о бабушке... О моей прекрасной бабушке Анастасии Ивановне Семенковой... На самом деле, конечно, она не моя... Она наша - нас, внуков, было пятеро и еще столько правнуков успело родиться при ее жизни. Она была такая бабушка, бабушка... И если я говорю о своем детстве, о каникулах, то сразу вспоминаю бабушку и то, как просыпалась утром на зеленом диване в ее квартире. Уже почти полдень - так долго спать можно только в детстве. И она тихо и мягко ходит по комнате и начинает тихонечко петь: "... Вставай, проклятьем заклейменный..." Такая вот была побудочная песня. А еще она называла меня Асятка, так меня больше никто не называл. Смешно, конечно, но это звучало так ... сладко, что ли... Не знаю, как это описать. Не знаю. Но только в ушах ее голос до сих пор.
Бабушка родилась в селе Красный Бор, где-то под Калугой в 1911 году, а последние сорок лет своей жизни прожила в маленьком латвийском городке Огре. Она много и трудно работала всю свою жизнь. С 6 лет. Держала дом, растила детей: мою маменьку, моих прекрасных дядю и тетю (только они трое и выжили из всех ею рожденных детей) и все время работала... Я сейчас с трудом представляю себе меру этой работы - как можно было работать, стоя по колено в ледяной воде. Это бревна так сортировали - багром распихивали.
Когда родилась я, ей было 60 лет, и она тогда работала надомницей - сетки-авоськи вязала. Ну как же сидеть без работы-то. И за внуками присматривать было удобно. Так и отработала на вязании сеток 25 лет - у них никто столько не работал. И вырастила почти все наше младшее поколение.
Ей было 85, когда я вышла замуж. Она приехала на мою свадьбу в Москву, через границу, с удовольствием отплясала всю свадьбу, спела пару неприличных частушек и запомнилась всем своим молодым азартом. До последних дней у нее были длинные волосы, и она никогда не выходила из своей комнаты неприбранной - только аккуратно уложенные в узел волосы и чистая, свежая одежда.
Бабушка Настя совсем чуть-чуть не дожила до 95. Я счастлива, что она у меня была - такая бабушка, самая-пресамая...
Елена Кондратьева
Вся жизнь - в трёх хокку уместилась
Кроме всего прочего-разного, семья богата была дядьями. Вот этот - младший из двух отцовых братьев - Михаил, он же Мишка, он же Кэра. Славный, умный, упрямый.
C юмором.
Он не написал ни книг, ни симфоний, ни жалоб на соседей, не изобрёл вечный двигатель и вакцину от дребедени, не спас ни одного утопающего (даже и самого себя) и не зафиксировал на плёнку ни одной пролетающей мимо тарелки.
Зато умел ловко подхватывать эмалированный кофейник, которым в сердцах швырялась бабушка, из кухни - в коридор, ловил рыбу за хвост большим и указательным пальцaми, если ничего другого не было под рукой, и прислал мне весёлое письмо в пионерский лагерь "Южный", на берег самого чёрного в мире моря, на целых четырёх страницах, с замечательными карикатурами на жену, сына, бабушку и собаку Жульку.
А ещё он посадил много деревьев, в московских дворах и дворах совсем немосковской области. Любил животных, женщин и друзей. Писал стихи в блокнот под названием "Стишули ибн Стишата". Рисовал великолепные скетчи к близким и мало-знакомым, к литературным и нелитературным героям. Как только предоставлялась возможность - жил рыбалкой, прибрежными травами и открытым небом. Умел строить вечные шалаши на любом участке суши, хоть из ничего и в чистом поле. Делал и пускал воздушных змеев в московское небо. Прекрасно плавал и разжигал костры.
Содержал семью из трёх человек, два аквариума и разбитного попугая Яшку, гулявшего как и когда вздумается по старой квартире в Сокольниках, открывавшего клювом замок буфета и заимствующего оттуда безвозмездно всё, что по его скромным понятиям плохо там лежало..
Любил песню "Ой, мороз, мороз". Пел чисто. Вообще не фальшивил.
Рыбачил один, перевернулась лодка, ударился головой о дожидавшуюся у берега корягу.
Утонул на Кубани, в августе 1979, на тридцать-первом году жизни...
Вся жизнь - в трёх хокку уместилась...
Мой дядя правил не чурался,
Хоть откровенно не любил.
Он их терпел. Он их старался
Не замечать. Он умный был.
Легко учился. Бил баклуши.
Копил на смертные грехи.
Транжирил жизнь. Отца не слушал.
Курил и пил. Писал стихи.
Спал в шалашах. Любил рыбачить.
В окне - садился на краю,
Но в ту петлю, на старой даче,
Не сунул голову свою.
Успел жениться, но не насмерть,
Прочесть Дидро и стать отцом,
И не за насморк и не наспех
Прослыл отъявленным пловцом
Он кролем взял семидесятье,
И брассом станцы окропил
Лишь до последнего распятья -
До девяностых не доплыл...
Река взяла его в объятья -
И омут тих, и мягок ил...
***
Леска тонка, и река
Боль перекатит волною.
(Танка не тонет,
Но и не всплывает...
Лишь в омуте кружит поверьем...)
***
Быль накренилась, и с ней
В вечность судьбу погружаю...
Дна не достигнешь мечтою
***
Зыбь и круги на воде
это памяти чьей-то дыханье...
Рядом...
Сергей Александрович Месяц
Галина Даниловна Пиксина
Сейчас все уже знают, что человека в некоторых случаях можно оживить в первые минуты после смерти. Но полвека назад это было фантастикой. Казалось, только Иисус Христос был на это способен, да и то мало кто в него уже верил…
Первый человек, который в Красноярске научился это делать, – Галина Даниловна Пиксина. Трудными путями пришла она к такому искусству. Тяжелое детство. В 1936 г. арестовали ее отца за «участие в убийстве Кирова», а через год расстреляли. Должны были арестовать и маму Инну Владимировну, отобрали паспорт. Ей пришлось какое-то время скрываться у подруг. Но ее руки давно добивался человек, имевший связи в органах НКВД, хорошо знавший будущего генерального прокурора Руденко (хотя сам относился к советской власти весьма критически). Инна Владимировна не любила его, но пришлось выйти замуж ради спасения дочерей. Однако он ненавидел ее детей от первого брака, пришлось их отправить к родственникам и друзьям. Пятилетняя Галя оказалась в семье знакомого. Сам он относился к ней хорошо, но утром, когда он уходил на работу, девочку запирали в темном шкафу, и она проводила там весь день.
При первой же возможности Инна Владимировна «удрала» от своего нового мужа, и семья воссоединилась. Пережили самую страшную блокадную зиму, и, когда открылась «дорога жизни» по Ладожскому озеру, ей как жене «врага народа» было велено в 24 часа убраться с детьми из Ленинграда. Эшелон привез всех в Красноярский край. Инна Владимировна сохранила всех своих троих детей, всем дала высшее образование. Галя окончила в 1952 г. школу с золотой медалью. Но медаль ей не выдали: дочь «врага народа»! И пришлось ей поступать в институт на общих основаниях.
Она решила пойти в то же учебное заведение, которое когда-то закончила и ее мама – в престижный 1-й Московский медицинский институт, в котором учились дети членов правительства. Когда в приемной комиссии заинтересовались «странным» обстоятельством, что ее отец – «враг народа», она громко, на всю огромную аудиторию, заявила: "А товарищ Сталин сказал, что сын за отца не отвечает!" Пришлось принять документы, ведь нельзя же ответить: "Мало ли что сказал товарищ Сталин"! Подумали, вероятно: “Провинциальная, наивная девочка, наверняка провалится на экзаменах”. Но она блестяще сдала экзамены. Экзаменаторы спрашивали: "Какую московскую школу Вы закончили?" Она гордо отвечала: "Красноярскую 47-ю школу».
Когда начался учебный год, чуть ли не каждый день ее вызывали с лекций и заставляли заполнять объемные анкеты. Она уже хотела вернуться в Красноярск. Спасла только смерть Сталина. (Кстати, она видела его на трибуне Мавзолея во время последней в его жизни ноябрьской демонстрации.) Ее преподавателями были те самые знаменитые врачи-академики, которые пострадали во время «дела врачей». Один из этих врачей, освобожденный после смерти Сталина, каждую свою лекцию начинал теперь словами: «Да здравствует Коммунистическая партия!»
Жила Галя у родственницы. Та ее предупреждала: “Осторожнее ходи по вечерам, здесь неподалеку живет Берия”.
Инна Владимировна, ее мама, была истинно интеллигентным человеком. Она привила детям интерес к литературе, искусству, классической музыке. Оказавшись в результате ссылки в глухом селе Красноярского края, где не было даже электричества, она вечерами при свечах читала детям Пушкина. И Галя, учась в Москве, периодически ходила в Третьяковскую галерею, в музеи, в Большой и Малый театры, знала всех артистов. У нее хороший, от природы поставленный голос (лирическое сопрано). Были реальные шансы стать оперной певицей, жаль, что время для учебы было не очень подходящее. Но демонстрировать свое искусство она стеснялась, всего три-четыре раза в жизни автор данных строк слышал, как она поет …
Галина Даниловна стала одним из первых врачей 20-й больницы, проработала там несколько десятилетий. В разное время заведовала там двумя отделениями (кардиологией и реанимацией), но лечебная работа ей нравилась больше, чем руководящая. В 1967 г. ее отправили на повышение квалификации, и она стала первым врачом-реаниматором в Красноярске (среди кардиологов). Вскоре оживила первого больного. Вся больница, начиная с главного врача, сбежалась посмотреть на это чудо.
Почти все врачи-реаниматоры Красноярска – ее ученики. Пятнадцать лет она проработала непосредственно в реанимации. В Соединенных Штатах (для сравнения) врачу разрешают работать в реанимации не более пяти лет: работа неимоверно тяжелая. Один больной спросил у нее: “Как Вы работаете, Галина Даниловна? Я был на войне, я работал в глубокой шахте, но здесь гораздо страшнее!” Совершенно будничными стали ее рассказы: “Реанимировали мы больного, запретили ему вставать с постели, а он ночью поднялся и пошел в туалет – и опять умер. Пришлось его снова оживлять…”
Вернула Галина Даниловна с того света и знаменитого циркового артиста Мансура Ширвани, который во время гастролей в Красноярске попал в больницу с тяжелым инфарктом и пережил клиническую смерть в ее дежурство. Потом, когда она во время отпуска гостила у родственников в Москве, он пригласил ее в какую-то компанию деятелей искусства и представил ее как «самую прекрасную женщину мира». Объездив всю планету, он только в Красноярске нашел свой эстетический идеал.
Сейчас Галине Даниловне 78 лет. Конечно, она уже на пенсии. Но возраст совершенно не чувствуется. Изнуряющая работа, ночные дежурства не помешали ей воспитать двух дочерей, родившихся с промежутком 12 лет (обе посвятили себя медицине), потом одну внучку, теперь вторую. Тяжелые события жизни не сломили ее характер. Веселая, жизнерадостная, читает, слушает музыку, всем интересуется. Очень мудро, философски рассуждает.
Гордеева Мария
(5 класс)
Мой прадед
Гордеев Валентин Алексеевич окончил в 1938 года Саратовское высшее военное училище пограничной защиты. Получил направление в г.Петергоф Ленинградской области. В 1939 году началась Советско-Финская война, в которой он принял боевое крещение. На той же заставе прадедушка встретил Великую Отечественную войну. После тяжелого ранения в 1941 году он долго проходил лечение в военном госпитале. В январе 1942 года он получил назначение начальником пограничной заставы на реке Аракс в Армянской ССР, где прослужил до 1944 года. После освобождения Литвы и Латвии ему было поручено возглавить специальный отряд по борьбе с «Лесными братьями». Когда была завершена операция по освобождению Манчжурии от японских империалистических войск, мой прадедушка возглавлял пограничный отряд в г. Наушки. До выхода на пенсию он проходил службу в пограничных гарнизонах Дальневосточного военного округа. Демобилизовался в звании майора.
За военные подвиги он был награжден Орденом Красной Звезды, многими медалями.
Прадедушка умер в 1974 году после тяжелой болезни.
Ирина Трофимова
Памяти Ирины Патрушевой
(1973 - 2011)
Это не танка, и даже не хокку. В стихотворении, в котором я хочу рассказать о моей лучшей подруге, только два слова: Я люблю.
Я не знаю ни одного другого человека, который так же сильно любил бы жизнь. Эти два слова я слышала от нее очень часто. «Люблю сына». «Люблю книжки». «Люблю работать». «Люблю, когда можно ничего не делать». «Люблю мой сноуборд и теннис». «Люблю, когда снег». «Люблю тебя, хотя ты болтливое маленькое чудовище». «Не знаю, почему я не любила шоколад. Теперь мне кажется, я и его люблю». «Мои сотрудники – это какое-то сборище дивных балбесов – как же я их люблю!»
Она не любила только жару и лживых лукавых людей, но она о них просто не говорила.
Мы дружили всю жизнь, лет с восьми, но мне кажется, я всегда знала ее в одном возрасте. Она была удивительным, мудрым и взрослым ребенком. Она всегда хотела учиться. Она умела всё. Если кто-то намекал, что она делает что-то не совсем идеально, она говорила «я научусь», и всю жизнь училась. Реставрировала, фотографировала, растила сына, писала картины, помогала всем, кому могла, и кому не могла, и ничего не боялась. За пару минут она объясняла мне, что никакой проблемы нет, никаких катастроф не случилось, и мы сейчас быстренько все исправим. Она давала людям вокруг себя колоссальное чувство уверенности. А сама была беззащитной, когда в жизни случалось настоящее «Я люблю». Тогда она становилась маленькой девочкой, и даже могла позволить себе немного слез.
Ей никогда и ничего не было слишком поздно или не совсем уместно. Ей хотелось – и она прыгала с парашютом, танцевала сальсу, рисовала узоры хной, лихо водила машину, летела на своем сноуборде с самых высоких гор, открывала художественные мастерские и учила иностранные языки – потому, что «старость надо провести в тепле, так что, мы, пожалуй, переберемся куда-нибудь на Гоа».
Мы много говорили о старости. Мы вообще говорили очень много и обо всем на свете, но и о старости тоже. Как достойно смотреть в глаза своему возрасту, не превращать лицо в карикатуру при помощи лучших пластических хирургов, но при этом не поддаться соблазну стать веселой сумасшедшей старушкой, на которую с опаской будут коситься прохожие. Хотя на чужое мнение ей всегда было наплевать. С ней рядом был молодой человек намного моложе ее, и ее нисколько не заботило, что думают по этому поводу окружающие, и что там говорят правила и приличия. Главным правилом было «Я люблю».
«Так странно, - сказала она мне однажды, - я почему-то совершенно не вижу себя с ним в старости. Почему? Я не собираюсь с ним расставаться, у нас все здорово. А вот в старости себя с ним не вижу. А жаль… Я ведь буду замечательной старушкой!»
Ей было 37, когда ее убили. Люди в масках расстреляли маленький белый микроавтобус с туристами. Она ехала к своим любимым горам.
Мы поговорили, когда она была в аэропорту. «Все в порядке, мы долетели, - сказала она. – Ребята все время меня смешат, веселимся всю дорогу». «Вот и хорошо, - сказала я. – Значит, все будет отлично». «Посмотрим», - ответила она.
Утром я набирала ей смс, и пока ждала ответа, открыла новости в интернете и увидела самую страшную фотографию в моей жизни – она лежала там на снегу…
Она любила снег.
Здесь – совсем другие фотографии. Мне хочется показать их вам не три и не пять, а сотню или тысячу. Но и эта тысяча не скажет то, что говорят эти два слова «Я люблю»…
Она оставила прекрасного сына, много друзей, свои книги, свои мысли в записках и сообщениях, и свои фотографии. Она оставила меня совершенно одну.
Раньше она звонила мне и спрашивала: «Куда ты пошла? Ух, ты! Как интересно! И почему ты пошла без меня??»
Теперь, куда бы я ни шла, о чем бы ни думала, и что бы ни делала - она всегда где-то рядом…
Я люблю…
Именно папа научил меня понимать, что для человека важно задуматься, как он живет и что после него останется. (И при этом – без всякой религии!) Он не специально учил, разумеется. Просто я смотрела и видела. Теперь эта простая, в сущности, и вечная мысль становится еще понятнее. Человека нет, однако он рядом: все вокруг в моем теперь доме – дела его души, рук, ума.
Очень просто.
Он всегда был занят. И занятия всегда приносили ему радость, ничего не делал просто так, без интереса и удовольствия. Чтение, фотографирование, шахматы, рыбалка, составление каталога, переплет для книги, профессиональная деятельность, общение с детьми и внуками, семейные сборы… Все его увлечения, вся его работа – и есть его жизнь в моих глазах.
Одно из сильнейших папиных увлечений – фотография. Об этом трудно писать: проще заглянуть в определенное место в нашем доме, туда, где хранятся три десятка альбомов и два десятка коробок со слайдами.
Из маминых рассказов: «Когда начинал работать в редакции районной газеты, где были до того времени только тассовские фотографии, задался целью снимать свой район, своих людей. И начал осваивать фотографию. Самостоятельно, почти без помощи. Накупил кипу книг по фото. И освоил. И стал мастером».
Вот свидетельство №179 об окончании Всесоюзного заочного двухгодичного лектория по журналистике и фоторепортажу. «Выполнил итоговую выпускную работу на тему «Фотоочерк» с оценкой «отлично».
Когда собиралась большая семья Воскобойниковых, мы «смотрели кино» – слайды. Очень долго потом собирали слайды в специальные коробочки. Но и здесь, как и во всем, что делал папа, был порядок. Рамочки пронумерованы, сделан слайд-заголовок и слайд со словом «конец» – он оформлял это с помощью магнитного алфавита. А темы слайдов подобраны в рассказы. Каждая коробочка надписана.
В детстве показ был событием, традицией. Сделав новый цикл, папа обязательно показывал его. А потом заодно смотрели и уже знакомые «фильмы».
Ну а фотографии ярко и подробно рассказывают историю нашей семьи…
Из письма невесте (маме), 1952 год: «…Я, как и всегда, влюбился. На этот раз в мальчишку. Но влюбился по-настоящему, до умиления, до трепета, до боязни выдать себя. Женя Муркин, небольшой и очень простой, все время улыбается, хулиганистый и очень умный, учится хорошо и ровно, с большим вкусом и солидными запросами (ходит на симфонические концерты). Я его мало знаю, мне очень хочется поговорить с ним, но я боюсь. Лишь огромным (для меня) усилием воли я поставил ему за его хороший ответ 4, хотя очень хотелось поставить тридцать три пятерки. Как дальше моя любовь будет развиваться, не знаю. Но у тебя, конечно, нет никаких оснований беспокоиться. Все равно ты для меня лучше всех!»
Эта картина в моей памяти – навсегда. Обычный советский обеденный стол в большой комнате: это переплетная мастерская. (Между прочим, никаких специальных приспособлений не было. Страницы обрезались скальпелем. Всё – вручную.)
Папа стоит, прижав собой пачку больших книг – это пресс. Рядом еще пачка: под ней – уже почти готовое изделие. Клей делался самим переплетчиком из крахмала (самодельная воздушная баня из двух жестянок для разогревания). Переплетал не только отдельные журналы (повести и романы из «Юности», «Нового мира», «Иностранной литературы», «Невы» и десятка других). Переплетал книжки в мягких обложках – чтоб дольше служили, школьные тетрадки (18 листов) – в толстые тетради, больше сотни листов, я такими активно пользовалась многие годы.
Думаю, что всего около трехсот томов и томиков... И обязательно – красивая обложка, с написанными от руки именами авторов и названиями произведений. Все эти книги целы, качество переплета абсолютно идентично фабричному, а часто – и более надежное... Это полноценная часть папиной библиотеки. А библиотека заслуживает отдельного рассказа...
Из письма невесте, 1953 год: «У меня настал период «энциклопедического» (что в переводе означает – верхушечного) охвата. Интересуюсь всем, что приходит в голову, что случайно увидел, услышал и т.д. Читаю словарь иностранных слов, запоминаю их (слова), выписываю всякую всячину. Некоторые очень нужны.
…Следующее занятие – испанская культура, здесь – чтение просто. Китай – природные условия, история, хозяйство, искусство и литература. Из китайских знаю уже Лу Синя, Дин Лин, Мао Дуня, Мао Фыня и Си Жуэня. Хочу прочитать «Регистрацию брака». Дальше. Следственная практика (громко выражаясь). Это статьи и книги по следовательскому делу – экспертиза, расследование, криминалистика. Читаю просто из интереса (а очень интересно! – например, «Криминалистическое исследование бумаги», «Методика обнаружения бесцветных пальцевых отпечатков на шероховатой поверхности», «Судебная экспертиза» и т.д.). Очень заинтересовала логика…
Влюбился в Горького – стиль, мужество и красота его рассказов, глубина психологическая и реалистическая в его больших произведениях. Маяковского читаю подряд. Но самое главное для меня сейчас – свободное сочинение на тему «Книга» и нечто вроде повторения твоей курсовой работы – «Фразеология» (вообще). Подбираю материал, читаю, выписываю…»
Когда его брат Валерий «строил» нам книжные полки, средняя часть по периметру была сразу задумана высокой – для коллекции открыток. Шесть десятков больших альбомов. Живопись. Собраны по авторам, эпохам. Плюс десяток маленьких – страничка размером с открытку. Плюс семь переплетенных книг – репродукции из «Огонька», «Смены» и прочих большеформатных цветных журналов. Наконец, тысячи открыток остались непристроенными. Из каждого похода в книжные магазины папа приносил несколько наборов открыток. Перебирал, добавлял от себя на обороте информацию: скажем, нет названия музея, где хранится картина – дописывал карандашом.
Из письма невесте, 1953 год: «В городе новостей немного – работают, собирая массу любопытных, снегоочистительные машины (приедешь, посмотришь); на площади строят елку и фанерные хибарки, делают каток и прочие вещи; на улицах появились новые «ЗИМы», их обгоняют маршрутные такси; театры осуществили новые мощные постановки («Не называя фамилий» Минко в «Красном факеле», «Медный всадник» Глиэра в Оперном, ТЮЗ готовит тургеневские инсценировки)… Читал недавно «Записки агронома» Троепольского, «Лермонтова» Лавренева и «Пушкина» Глобы, обе части «Петербургского изгнанника». Сейчас с удовольствием читаю Куприна, был на последнем симфоническом концерте – сильная программа, особенно вторая рапсодия Листа…»
Десятки записных книжек вполне способны заменить несколько словарей и справочников (которые, в свою очередь, – заметная часть библиотеки). Что-то узнал – запиши. Библиография. Изречения. Справочные цифры и факты из всех областей человеческого знания: география, физика, астрономия, философия, лингвистика, математика и так далее. Юмор. Бесконечные каталоги собранного (открытки, книги).
Количество книг в семейной библиотеке не нужно было прикидывать на глазок. Открываем толстенную (собственный, конечно, переплет) тетрадь и смотрим в конце, вот: автор, название, издательство, год издания, порядковый номер.
***
Хороший человек Володя.
Причем наверняка. Не вроде…
И книголюб, и книгочей,
И зрелый мастер до речей.
Трудолюбив, умен, солиден,
И вклад его в газету виден.
И, как ни странно, он не пьет,
Хоть рядом с пьющими живет.
Он, как партийный секретарь,
Стирает в душах наших хмарь.
А как матерый помначштаба
Он сдерживает нас хотя бы…
Ему сегодня пятьдесят.
Ему сегодня говорят:
- Живи, Володя, и читай
Про все. И даже про Китай.
Что наша жизнь? Калейдоскоп.
Сто строк в подборку. Дальше – стоп.
Автор стихов – Александр Метелица, новосибирский радиожурналист, однокурсник и друг.
Папы не стало через шесть с половиной лет после этого юбилея.
Его зовут Владимир Петрович Воскобойников, он родился в 1931 году в Новосибирске.
Он мой папа. И я им очень горжусь.
Моя бабуля, царство ей небесное, очень боялась умереть зимой. Говорила, что будет трудно копать могилу в мерзлой земле, да и вообще – никакой радости гостям от поминок. Она рассуждала о своих похоронах так, как будто собиралась быть активным участником действия. Говорила о поминальном меню, о белых рушниках, на которых опускают гроб в могилу («Не хочу с цветочками! Пусть будет просто белое, вафельное полотенешное…»), и о том, кого нужно пригласить. А еще она утверждала, что люди умирают в тоже время года, в которое родились, а так как сама бабуля родилась 12 декабря, опасения ее были понятны.
Мне было лет шесть, и я не любила бабулины рассуждения о смерти, я любила играть ее тонким деревянным веретеном, предметом удивительным и сказочным в своем совершенстве, с выгнутым гребнем с дивными завитушками и чуть облупившейся позолотой. Однажды игра закончилась плачевно – гребень раскололся пополам, а веретено лишилось своего длинного и тонкого, как иголочка, конца. Поразмыслив недолго, я решила скрыть следы преступления, и выбросила улики за соседский забор в заросли колючей малины. Гребень предательски сверкал на солнце, и, конечно же, очень скоро был обнаружен бабушкой. А вместе с ним и веретено – предмет раритетный и вполне еще функциональный, а вовсе не старинный сувенир, как можно было бы подумать. С помощью этого веретена бабуля очень ловко наворачивала тугие клубочки, вытащив тонкую ниточку из пушистого бочка рыхлого кома мохера или шерсти.
- Шо ты наробыла! – ругалась бабуля. – Хто разрешил брать веретено!
Я сидела под кроватью, забившись в угол с пыльными хлопьями, и следила за бабушкиными ногами в клетчатых тапочках с затоптанными задниками. Ноги в тапочках терпеливо ждали, когда я вылезу. Белое вышитое покрывало спускалось до полу и надежно скрывало меня от бабулиных глаз. Радикулит не позволял ей наклониться и вытащить меня из укрытия.
- Сыдыш? Ну, сыды, сыды… - говорила бабушка уже спокойней.
Я сидела молча, согнувшись пополам под просевшей от времени кроватью, собирая пылищу тонкими косичками-крысиными хвостиками. Бабуля поправила пирамиду пуховых подушек, пригладила ладонью бордовые гроздья калины на покрывале, потом вздохнула, сказала еще пару неодобрительных фраз о моем поведении и ушла на улицу – вязать коврики толстым белым крючком, греясь на солнце.
***
Я вспоминаю бабушку, и порой сама мысль о том, что сгорбленная маленькая старушка с вострыми темными глазками, которая кряхтит, перевязывая радикулитную поясницу козьим шарфом и капает «на свет» резкие, дурно пахнущие капли пустырника, была когда-то молодой и привлекательной, и более того – была когда-то чьей-то дочерью, да просто ребенком, в конце-концов, маленькой трогательной девочкой, эта мысль кажется мне не просто странной, а даже кощунственной.
Она родилась в селе Поповка, что под Полтавой, в 1911 году, и была третьим ребенком в семье Моисея Платоновича Копыльця и его жены Натальи. Звали мою бабулю Сашей. Шурочкой. Когда ей было лет пятнадцать, она уехала в Карловку, районный центр, учиться шить. За шитейную науку Саша работала у портнихи по хозяйству и смотрела за ее детьми. Вставала с петухами, спала на лавке в сенях, питалась скудно.
Кроме науки шитейной, бабуля тогда же постигла и науку работы кассиром в магазине. Я не помню точно, где она училась, где приобрела профессию, но произошло это примерно в те же годы, и в родительский дом в селе Поповка Шурочка не вернулась.
Всегда опрятная, в новом платье (не зря же шить научилась!), в туфлях на высоких каблуках и в тонких беленьких носочках – особый шик – по первому морозцу бежала она на сельские танцы. «Пока бежишь, так ноги, бувае, шой примерзнут к туфлям», вспоминала потом, смеясь.
В кавалерах недостатка не было, но вышла она замуж за разведенного да еще с двумя детьми – моего будущего деда Левка. 2 марта 1937 года родилась моя мама. Бабуля назвала ее Аллой.
А через четыре с половиной года началась война. Моей бабушке в то время было тридцать лет... Дед-белобилетник на передовую не попал, но был призван рыть окопы в стройбате. Бабушка же пережила оккупацию. В тот момент, когда немецкие войска вошли в Карловку, у бабули на руках была дочь четырех лет, почти трехлетняя Света (дочка сестры Даши, погибшей в самом начале войны) и девочка-подросток Дуня, прибившаяся к дому случайно военными волнами.
Бабуля рассказывала, что когда немцы только пришли в Карловку, они были настроены благожелательно. Правда, все равно пришлось перебраться из дома в сарай, а во время бомбежек и в погреб. В доме же расположился немецкий офицер. Когда его не было, бабуля приходила разогреть детям картошку в печи. Однажды, не заметив, что постоялец поставил в углу печки просушить сапоги, сожгла их напрочь. Очень испугалась, пыталась уничтожить следы «преступления». Немец же оказался человеком незлобивым. За сапоги уничтоженные не ругал. Более того, время от времени звал бабушку и настоятельно предлагал ей продукты – свой офицерский сухпай. Сначала бабуля брать продукты отказывалась, но фриц показывал ей фотографию своей семьи, говорил что-то по-немецки, и опять начинал совать в руки еду. На снимке была изображена белесая фрау с двумя маленькими детьми. На глаза немецкого офицера наворачивались слезы, когда он смотрел на фото. Бабушка говорила, что он не верил, что увидит еще своих детей, но, отдавая свои продукты украинской женщине, надеялся, что кто-то в лихую годину покормит его семью в далекой Германии. И я надеюсь, что так оно и сложилось и что какой-то неизвестный русский солдат, которому не поставлен памятник, поделился последней краюхой хлеба с белесой немецкой фрау, прижимающей к груди двух перепуганных детишек….
Когда немцы уходили, они зверствовали. Бабуля с детьми спрятались в погребе и просидели там несколько дней, пока немецкие солдаты громили и жгли несчастную Карловку.
Послевоенные годы были голодными и жестокими. Бабуля говорила, что за унесенную с колхозного поля свеклу или морковку сажали в тюрьму. Дед работал на продовольственном складе, бабушка кассиром в хлебном магазине. Думаю, они не бедствовали, однако ж, и соблазнов место давало немало.
К тому времени, как маме исполнилось 18, бабуля работала в большом карловском "супермаркете", где продавали всё, необходимое для жизни, от штанов до селедки. Очередная проверка выявила недостачу, дело пытались замять, но не получилось. Справедливо или не очень, но бабуля отсидела пару лет. Да, было и такое в ее биографии. Возвращение же из мест не столь отдаленных удачно совпало с рождением Ларисы, моей старшей сестры. Когда внучке исполнилось восемь месяцев, бабуля забрала ее к себе и «доглядала» до школы. В школу же Лариса пошла уже «при родителях», в Днепропетровске, но, когда была классе во втором, дед вышел на пенсию, и возле сестры опять появилась бабушка Шура: старики переехали в город, чтобы быть поближе к единственной дочери, к нам. Они продали дом в Карловке и купили другой - в Днепропетровске.
Этот новый дом был маленький и низкий, словно стремился растечься по земле. В одной половине жили дед с бабулей, вторую – сдавали за деньги. Сколько я помню снаружи дом каждый год белила моя уже взрослая сестра, изнутри – бабушка облагораживала самовязанными круглыми ковриками. Принцип создания коврика прост. Нужно собрать весь тряпичный хлам, разрезать его большими шершавыми ножницами на ровные длинные полоски и вязать толстым пластмассовым крючком в круг, с каждым рядом набирая диаметр. Ковриков было море, они были везде – у порога, у кроватей, под столом и перед холодильником. Новые, нестиранные, из трикотажных Ларисиных кофт и моих не сношенных до дыр вещей, в комнатах. Старые, из бабушкиных чулок и линялых дедовых рубах – в коридоре, на веранде и даже в сарае, перед погребом. Я любила гадать по коврикам: это мой халат с мышками, это сестрина школьная юбка, а это дедова роба, в которой он делал грязную работу в саду – подрезал виноград или жег по осени опавшие сухие листья.
Война, голод, тюрьма... Моей бабушке выпало на долю пережить самое страшное — смерть единственного ребенка. Моя мама умерла в предпоследний день високосного 1980 года.
Помню похороны, в большой комнате на столе поставили гроб. Мама почему-то лежала в нем в платке, хотя при жизни платки не носила. А туфли, ее новые черные туфли лежали рядом с ней, в ногах.
Было очень много людей. Все в черном, многие плакали. И между этими черными людьми было не протиснуться, не пройти. Они заполнили дом, двор, и даже улицу. Они принесли мертвые шуршащие венки с черными лентами и много мимозы. Горы мимозы, и она так сильно пахла, что невозможно было спрятаться от этого запаха, сладкого до тошноты, запаха, который навсегда останется для меня запахом смерти и горя.
С того дня бабуля начала стареть.
Когда мне исполнилось 15 лет, я перебралась к бабуле насовсем. Спала в гостевой, на мягком диване. У противоположной стены стоял второй диван – жесткий, брезентовый, с потемневшим зеркалом на спинке – для нежданных гостей. Большой раздвижной стол у окна, посреди него вазочка для карамелек на высокой потускневшей ножке. Этажерка с фотографиями: мама, бабулины сестры, моя сестра Лариса. Я в первом классе. Испуганное бледное личико с дикими глазками, какие бывают у детей, никогда не посещавших детский сад… Накрахмаленные донельзя белые занавески на маленьких окнах - железными завесами.
Удобства во дворе, мыться – греть воду.
Я бегала за дом курить, туда, где росла малина. Еще за домом росла старая груша, которая, несмотря на преклонный возраст, нещадно плодоносила и большие желтые груши падали с верхушки, расплющиваясь скользкими блинами.
Я курила и прислушивалась, не шаркают ли по дорожке старые бабушкины тапки, не идет ли она за дом, в недобрых подозрениях. Иногда я лазила курить на чердак, бабушка уже много лет не могла туда добраться, поэтому курить на чердаке было «безопасно». Шаткая смоляная лестница, верхние ступеньки опутаны липкими усами приставучего винограда... Он окутывал дом, как враждебное тело, из его кислых терпких плодов бабушка делала мутное вязкое вино.
На чердаке было сухо и пыльно, но чисто. В дальнем углу - ящик спичек и ящик хозяйственного мыла. Каждую осень бабуля велела поднимать на чердак пустые стеклянные банки, и каждое лето снимать их вниз – для запасов на зиму. Рядом в деревянном ящике формочки для пасок – каждая завернута в газету. Паска – это пасхальный кулич - по-русски, сладкая выпечка с ванилью и изюмом, по крайней мере, бабуля пекла их именно так. Бабушка Шура была умеренно религиозным человеком. От нее я узнала, что есть церковные праздники и что она же крестила меня трехлетнюю, соврав, что «пойдем в музей».
Превыше всех праздников бабуля почитала Пасху и пекла всегда много пасок, часть оставляла себе, часть раздавала соседям. Темные железные формочки изначально были тарой для неизвестных консервов. Впрочем на одной было иностранными буквами написано «Горошек». Это было большая формочка, а мне больше нравились маленькие, безымянные. Из них появлялись паски размером со стакан, из их коричневых шершавых боков торчали поджаренные изюмины. Бабуля выстраивала паски стройными рядами на белом вафельном полотенце: высокие и толстые – задним рядом, у окна, маленькие и узкие – ближе к краю стола… Сверху бабушка мазала выпечку белой сладкой жижей и посыпала разноцветным сахаром. Жижа застывала, и головы пасок покрывались хрупкой коркой. Когда пасковую голову разрезали, корка лопалась и осыпалась на тарелку. Я ее собирала пальцами и ела. Иногда тихонько обдирала белую корку с еще живых пасок. Не полностью, а слегка, по кругу, чтоб не очень заметно было....
Бабуля научила меня молитве. Просто так, на всякий случай. «Отче наш, иже иси на небеси…» Я не чувствовала внутренней необходимости заучивать это, но детская память цепкая.
Моя старшая сестра Лариса знает неимоверное количество молитв, несколько раз прочла Библию, может выстоять всенощную. Я путаю руки, какой креститься… Молитву ту, однако помню. «Отче наш, иже иси…»
***
Бабушка пережила мою маму на пятнадцать лет и до последнего дня сохранила здравый ум. Я помню бабулю, сидящую на низеньком широком табурете у распахнутых дверей дома. Маленькая сгорбленная старушка с очень живыми карими глазами, в белом платочке, в самосшитом фартуке и в темно-зеленых тапочках с затоптанными задниками. Сидит, греется на солнце и что-нибудь рассказывает. Вспоминает… Она часто говорила, что много лет назад, когда у нее случился первый серьезный приступ радикулита, моя мама Алла рассказала ей свой сон. Будто бы пришла прабабушка Наталья и стала у порога. Мама же, понимая, что та уж давно умерла, спросила: «Вы за мамой?..» «Нет, ответила умершая. — Твоя мама будет жить долго, но будет очень болеть». А потом вздохнула и добавила: «Первой умрет Антонина, а Саша после нее, потом Дуня, а последней – Маруся» И ушла, перечислив всех бабулиных сестер, но ни словом не обмолвившись, что вперед всех старушек умрет сама Алла…
Когда умерла бабушка Тоня, бабуля стала готовиться. Я уже жила в Москве и, прощаясь со мной, когда я уезжала с каникул, бабушка говорила: «Умру я скоро». Я отшучивалась: «Вы только обещаете!» «Умру, - каждый раз настаивала бабуля. — А ты ж и на похороны до мэнэ не прийдеш». «Ну что Вы! уверяла ее я. На похороны точно приеду».
О бабулиной смерти мне сообщил отец по телефону. Тогда я уже была знакома со своим будущим мужем, он отвез меня в аэропорт Быково, пытался посадить на самолет, но, увы, ничего не получилось: билетов не было, а без телеграммы, подтверждающей смерть близкого человека, в самолет меня не взяли. Я приехала через сутки на поезде. Бабулю уже похоронили. Не успела… Бабушкины пророчества оказались верными.
Сестра сказала, что за два дня до смерти бабушка попросила соседку привезти к ней священника и исповедовалась. Тяготилась ли неизвестными мне грехами, а может, просто хотела легкости и покоя – не знаю, но батюшка исповедь принял и все отпустил.
А в тот день, когда бабуля умерла, стояло доброе теплое лето и до самого рассвета пахли сладким дурманом ночные фиалки...
– Аркадий Андреевич. Прочитал я как-то в воспоминаниях одного фронтовика такую фразу: «На войне часто приходит мысль – скорей бы уж в меня попало, лучше – из пушки». У вас такая мысль бывала?
Аркадий Андреевич Рязанов – это мой тесть. Сидим с ним в День Победы, разговариваем, воспоминаниями о войне делится. Предлагаю попытаться записать его воспоминания и рассказы. Соглашается:
– Давай попробуем. Может, лучше будет это в виде какой-то беседы оформить? Только вот переложение этих наших разговоров в литературное повествование – это уж твоё. У меня образования-то всего 7 классов, да ремесленное училище.
– Ничего, вместе этой работой заниматься будем.
Для «зачина» нашего разговора и задал я ему этот вопрос о том, какие мысли на войне в голову приходят.
– Понимаешь, Виктор, когда просто, так сказать, «фронтовые будни», часы затишья – мысли и заботы какие? Оружие почистить, землянку обустроить, письмо домой написать, мало ли каких дел у солдата найдётся. А то так и просто поспать – на войне постоянный недосып. Воевал я в полковой разведке. Кстати, на фронте только так и говорили – именно «воевал», а не «служил». И пусть вся война моя фронтовая оказалась сроком всего в три с половиной месяца, каждый день на войне, а то так и час всего – порой целой жизни стоит. За этот кусочек времени реально можно погибнуть не один раз, а сколько раз не погиб, хотя и мог бы, значит, можно считать, столько раз и заново родился. А насчёт мыслей?.. Когда конкретную фронтовую работу исполняешь, то никаким мыслям посторонним в голове уже не место, тем более – паническим. Например, ночью к немцам идёшь «языка» взять. «В поиск» это у нас называется. Или на нейтралку – собрать документы у убитых немцев. Или задание: визуальную или слуховую разведку немецких позиций произвести. Все чувства обострены – и зрение, и слух. Задание выполнить надо, а ещё, чтобы живым вернуться. Конкретная работа, с конкретными задачами. А вот когда попадёшь под артиллерийский обстрел – грохот взрывов, пыль, дым, вой снарядов, свист осколков – тогда, да, точно так вот и думаешь: уж лучше бы скорее конец всему, всем этим мучениям и страхам. Война – это ведь не геройство какое-то сплошное, как её в кино показывают, да ещё и романтики глупой насочиняют. Это тяжёлая, изнурительная, мерзкая и подлая работа. Ну, и понятно, что сверх всякой меры опасная – на войне твоя жизнь гроша ломаного не стоит.
– * –
Вот так и написали мы с моим тестем в соавторстве целую повесть из 16-ти глав, каждая из которых – это эпизод из его боевой жизни. Вот, например, один из них.
– * –
– А вечером наш взвод получает задание собрать на нейтральной полосе документы у немцев, погибших при этой атаке. Пошли на задание семеро – столько нас всего во взводе-то и осталось от 25-ти человек. Около штаба батальона как раз были, когда немцы сильный ружейно-пулемётный и миномётный огонь опять открыли – по передовой, и вглубь нашей обороны. Одна мина взорвалась недалеко от нас, нашего одного разведчика ранило в ногу – лёгкое ранение. Перевязали его. Можешь сам до санчасти дойти? Смогу как-нибудь. Недалеко здесь санчасть батальонная, иди туда. Пока перевязкой занимались, немцы огонь прекратили, мы пошли задание выполнять. Подходим к нашей передовой. На этом участке «штрафники» держали оборону, немцев отбивали.
– Аркадий Андреевич, а штрафников на фронте много было? Что они из себя представляли, как воевали?
– Так называемые, штрафные фронтовые подразделения были двух видов – штрафная рота, и штрафной батальон. Штрафная рота – это рядовой, сержантский, старшинский состав. А в штрафном батальоне – офицеры, от младшего лейтенанта до полковника. Понятно, что все они в рядовые разжалованы были. Численность таких рот и батальонов по 250 человек. На нашем участке был как раз штрафной батальон – офицерский состав. Говорят, что в нём за какую-то провинность свою воевал полковник разжалованный – адъютант маршала Тимошенко, но сам я его не видел. Спрашиваешь: много ли на фронте штрафников было? Сколько их было, мы не знали. Об этом только командованию полка известно, и выше. Мы же знали лишь о тех, с кем в прямом контакте работать приходилось. Знаем, что когда им даётся задание, например, отбить у немцев такую-то деревню, и когда они задание выполняют, то с них судимость снимается, они идут уже в обычные части. Восстанавливаются ли у них звание мы не знали, особо-то этим и не интересовались.
– И что там далее, когда вы к штрафникам пришли?
– Говорим им, что мы сейчас на нейтралке работать будем, смотрите, нас не подстрелите, а то так и поможете чем. Идите, говорят, работайте, если что потребуется – поможем. Выползли на нейтралку. Собрали у какого-то количества убитых немцев документы. Смотрим: подползли мы, оказывается, близко к нашей бывшей передовой, к нашей бывшей траншее. Тут так получилось. Когда после артподготовки немецкая пехота в атаку пошла, штрафники поднялись в контратаку, и не только немцев отбили, но и погнали их дальше, захватили их траншею. Но далее произошла несогласованность во взаимодействии с артиллеристами – поздно тем расчёт дали. Те, не зная, что наши заняли немецкую траншею, открыли по ней огонь из «катюш». Штрафникам пришлось бросить её и отступать. Наши артиллеристы в это время огонь прекратили, видимо, уточнение к ним пришло. Но тут уж немцы штрафникам «на хвост» сели, не дали им в нашей траншее оборону занять, дальше погнали. Наши ещё метров на 80-90 отступили, залегли. Немцы дальше не пошли. Так вот – доползли мы до нашей бывшей траншеи. Посмотрели, послушали: вроде бы тихо, никого нет. Помкомвзвода посылает троих вперёд, на разведку. Они проползли метров пять-десять, в пределах видимой связи – ждут нас. Потом мы втроём поползли – сначала за ними, потом ещё дальше. Потом они так же. Это такой обычный приём перемещения разведчиков, группами по два-три человека. Доползли до траншеи, спустились, вправо-влево проверили – немцев нет. Послали мы двоих наших разведчиков к штрафникам – сказать, что траншея наша бывшая от немцев свободна. Они вроде бы сначала не поверили, потом смотрим: двое от них побежали. Добежали до траншеи, проверили, один к своим вернулся, один остался. Затем они пришли все, заняли эту траншею. Ну, нам-то надо своё задание далее выполнять. А тут слышим: в стороне штрафников взрыв лёгкий, глуховатый, вроде как – граната РГД. Это наступательного типа граната, у неё заряд маленький, поражающее действие осколков всего около пяти метров – чтобы самому от её взрыва в бою не пострадать, поскольку бросаешь её вперёд метров на 20. Это в отличие от «лимонки», гранаты оборонительного типа. У той радиус поражения до 300 метров, звук от взрыва другой, резкий. Лимонку бросать надо из траншеи по наступающему противнику.
Мы потом уж только узнали, что кто-то из штрафников подорвался на мине, которую немцы поставили. Командир батальона штрафников отдал команду: всем не двигаться, кто как стоит, так и оставаться. И так они и стояли, пока утром не пришли минёры и не разминировали траншею. Помкомвзвода меня спрашивает: где твой напарник, Вдовин? Он влево пошёл, по траншее. Иди, верни его, может, немцы засаду какую сделали. Догнал – он метров 20 прошёл по траншее. Старший сержант, говорю, не велел идти дальше. Пошли с Мишей обратно, к своим вернулись. Помкомвзвода мне говорит: пойдём в сторону первого батальона. Штрафники от нас находились вправо, мы пошли с ним по траншее влево. Я впереди иду, он сзади, смотрю в правую сторону – в сторону немцев, он левую сторону под контролем держит. Траншеи неглубокие, сильно согнувшись приходится в них идти. Прошли некоторое расстояние, я командиру говорю: мы сейчас к стыку между вторым и первым батальонами подходим. На этом стыке первый батальон обязательно пулемёт поставил. Они же не знают, что немцы траншею покинули, могут нас за немцев принять, спрашивать «стой, кто идёт?» не будут, откроют по нам огонь. Помкомвзвода говорит: да, пойдём вернёмся к ребятам, нам своё задание выполнять надо. Повернулись, пошли обратно, он впереди идёт. Вдруг спереди взрыв. Я не могу понять – как оказалось, что я на земле стою, из траншеи каким-то чудом вылетел. У меня на шее автомат висел, хватился – нет автомата. За поясом парабеллум – я его выдернул, присел. Потом думаю: если бы это немец бросил гранату, я бы запал слышал. Значит, это мина была, сработала. Побежал к своим, по земле уже, в ушах звенит, из носа кровь. Добежал до ребят. Они: в чём дело? Понятия не имею. Со старшим сержантом шли в вашу сторону, несколько шагов всего и сделали, вдруг взрыв, я наверху оказался, на земле, автомата на шее нет, в ушах звон, вот и сейчас плохо слышу. А где покомвзвода-то? Не знаю, пойду его искать. Пошёл обратно по траншее. Вроде бы ползёт кто-то. Исмагулов, ты? Да, ранило меня. Он любил кожаные ремни, и портупеи. Я схватил его за ремни, потащил к ребятам. Посмотрели: он, оказывается, наступил пяткой правой ноги на мину – это немцы мины поставили, когда траншею оставляли. Каблук мощный был, его и спас, хотя вся пятка сапога разворочена. Надо ногу перебинтовать. Финку достаю – они у нас как личное оружие были – голенище разрезаю, чтобы сапог снять. Кричит: ты зачем мне трофейный сапог портишь? Так у сапога пятки-то нет, капут сапогу твоему немецкому пришёл. Теперь тебе ногу спасать надо, а не о сапоге думать. Перевязали ногу. Ползти сможешь? Смогу. Пополз в сторону наших. А мне надо же автоматы взять – его и свой. Вернулся я к тому месту. Сначала его автомат подобрал, смотрю: мой лежит, в нескольких местах искурочен осколками от мины. Спас он меня, иначе эти осколки у меня в животе были бы. Получается, что я по траншее прошёл несколько раз, и на мину не наступил – отвело эту беду от меня. Мы на нейтралке по сбору документов ещё поработали, вернулись. Сдали их командиру взвода, он на утро отнёс в штаб. Возвращается обратно, смотрим: с ним солдат идёт. Взводный говорит: Исмагулов в санчасти лежит, вот вместо него новый помощник командира взвода. На этом и кончилось наше ночное боевое задание.
Мой дедушка был чрезвычайно живым человеком - настолько живым, что до сих пор не верится, что он умер, хотя его уже три года с нами нет.
Родился Борис Иосифович Исерс 19 апреля 1924 года, в небогатой еврейской семье.
С самого детства проявлял недюжинный ум и огромный интерес к устройству вещей, и неудивительно, что вырос из него отличник и изобретатель.
Когда началась война, дедушка учился в Харьковском Авиационном Институте. Авиация была настолько важным полем исследований, что студентов на войну не призвали, а эвакуировали в тыл, и создали все условия для работы. Отец его воевал и погиб на войне, мать с сестрой - тоже из эвакуации - держали связь. После войны они все вернулись в Харьков, где дедушка встретил мою бабушку и положил начало нашей семье. У него было две дочери (старшая - моя мама), трое внуков, и две - пока - правнучки.
Он стал блестящим инженером-конструктором, быстро защитил кандидатскую, и наизобретал на три десятка патентов. Когда ему оперировали ноги, он собственноручно спроектировал и изготовил ножи для операции - хирург был впечатлен: ножи действительно оказались удобнее привычных. Весь дом был в его придумках. Одна из кладовок была переделана под мастерскую - целый рай из верстака, многочиленных ящичков с болтами, шурупами и гвоздями, миллион разных инструментов - рубанки-фуганки-шерхебели, отвертки-стамески, дрели и прочее. Все это не залеживалось; у дедушки постоянно были проекты, которые он педантично доводил до конца. Все его изделия были продуманы до мелочей. Он продолжал быть отличником.
Вставал он рано, включал бобинник с Окуджавой, и делал зарядку - с внушительными вкраплениями йоги, как я теперь понимаю. Потом, распевая уже сам, обливался холодной водой. Летом много плавал, зимой брал пару недель отпуска - бегать на лыжах: сотни километров. Со мной он общался мало, но когда обращал на меня внимание - всегда пытался чему-нибудь научить: то распевал меня, с детства лишенную слуха, то обучал бегать на лыжах, то показывал как пользоваться инструментами в мастерской, то брал с собой в поход на байдарках и учил вязать морские узлы.
Когда они с бабушкой переехали в Израиль, бабушка вскоре заболела, и последние нескоько совместных лет, дедушка, обычно весьма эгоцентричный, всю душу вложил в заботу о бабушке. Весь дом был оборудован приспособлениями его изобретения - чтобы облегчить ей быт. Когда она умерла дедушка был как тень самого себя.
Потом он оправился, у него появилась подруга - дедушка, статный, спортивный, интересный собеседник, всегда пользовался успехом у женщин, ну а в том возрасте - военное поколение - на пару дюжин старушек может один вменяемый дед найдется - а тут такой бриллиант!
К своим 84-ем годам по мировосприятию он был совершенно молодым человеком. У него были живые глаза, с интересом изучавшие жизнь вокруг. Он много и легко ходил, плавал в бассейне, все так же обливался холодной водой по утрам, пек торты, много читал, и сам освоил компьютер: вполне активно переписывался с внуками и правнучками. Как он все изучал и расспрашивал, когда приезжал к нам в гости в Торонто!
А умер он, ирония судьбы! - изобретатель-конструктор, всю жизнь создававший машины, по вине поломавшегося механизма: у него отключился ритмовод - аппарт, который не должен сбоить никогда! -, он упал без сознания и сломал себе шею.
Когда мы приехали разбирать его вещи, на столе лежали три тетрадки со словами и упражнениями по ивриту - исписанные аккуратным, четким, таким узнаваемым дедушкиным почерком; у двери висела сумка с вещами для бассейна; в углу-мастерской - несколько новых задумок в разработке.
Не хватало только дедушки. А он ушел, и не вернулся.
Евгений Буряк
Шапаров Петр Петрович (9 июня 1919 - 1 июня 1987)
Слева Внизу слева
г. Черемхово Иркутской области.
Родился в селе Белая Падь Аларского района Иркутской области. Родители Петра, переселенцы из Белоруссии, оказались в Сибири во время проведения столпыпинской реформы.
Отец его был волостным писарем, имел хорошее по тем временам образование – организовал в Белой пади школу, содержал за свой счет учителя. Умер рано, когда Петру исполнилось 12 лет. После смерти отца (Петр был одним из четверых братьев) мать со всеми детьми переехала в город Черемхово.
У Петра Петровича с детства проявилась любовь к технике: он самостоятельно овладел кинопередвижкой, которая разъезжала по окрестным селам и показывала фильмы, то есть не только представляла народу занятное зрелище, он и открывало что-то новое, доселе практически никому из деревенских жителей неизвестное.
Получил начальное образование в том же селе Аларского района. После окончания был призван в ряды Советской Армии, по окончании службы направлен на Западный фронт (начало Великой Отечественной войны). Попал в минометный полк, в котором использовались знаменитые «катюши» и где ему довелось работать водителем на знаменитом «студебекере». Конечно, перед этим пришлось окончить специальные военные курсы.
Во время своей фронтовой жизни он проявил большой интерес к поэзии и начал писать собственные стихотворения для фронтовой газеты.
Враг не дремлет в злую непогоду,
Ему дорог дождик проливной.
Незаметно перейти границу
Под покровом ночи грозовой.
Также писал письма в стихах своей матери Надежде Матвеевне. Мать прождала его всю войну и все-таки дождалась. За время службы он два раза проезжал мимо Черемхово, но не смог даже выйти и поцеловать свою мать.
Был награжден медалью «За отвагу» и имел множество других наград, перечислить и упомнить многие из которых уже не представляется возможным.
По окончании Великой Отечественной войны был отправлен на Восточный фронт, на войну с Японией в Маньчжурию. Был демобилизован по окончании войны.
Послевоенная трудовая деятельность протекала в городе Черемхово. Профессия военного водителя пригодилось ему в мирной жизни. Работал на черемховской автобазе, в ДОСААФ, на шахте.
Умер в 1987 году после продолжительной болезни.
Имел двух дочерей, двух внуков, и троих правнуков, одним из которых и являюсь я сам.
Завести с ним личного знакомства, мне, к сожалению, не удалось, так как он ушел из жизни за три года до моего рождения, но по рассказам бабушки я смог восстановить кое-какую информацию, которой и делюсь с вами. И, по моему убеждению, он был сильным и волевым человеком: сами посудите, какую закалку ему удалось получить, побывав на двух фронтах, какую выдержку и силу воли. Именно за эти качества его сослуживцы, равно как и родные, ценили его, уважали. Жаль, что он так рано покинул нас.
